Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

детишек, сожранных раком. И он закашливался, потому что не хотел это глотать, хотя и задним умом понимал – он сам давно уже полон этого, липко-сладкого плесневелого меда бессмертия, черного меда из черных детишек, уснувших навечно, утыканных катетерами и иглами с подсоединенными трубками, с этими тонкими щупальцами погибели, восходящими к неприлично толстому члену – трубопроводу Смерти; страшно представить, как этот аппарат, глуша стоны, протесты и мольбы, силком толкается в глотку, по самые гланды – тяжелый, свербящий массивный придаток, и в какой-то момент приходит осознание: нечем дышать, совершенно нечем, нет воздуха, мамочка, я умираю, я умираю, я УМИРАЮ. Рвотные рефлексы переполнили Джека против его воли. Лица мертвых черных детей. Влажные железистые языки – полные крови слепые паразиты, насыщенные отнятой у жертв лимфой. Нет, больше этого никак не вынести! Жгучая рвота заклокотала у Джека в глотке, пока нижней половиной тела он в жутком ритме молотка, вколачивающего гвозди в гроб, входил в Сару, а она азартно подпрыгивала на нем, будто крышка гроба, в чьих застенках мучился от нехватки воздуха похороненный заживо…

В паническом рефлекторном спазме он оттолкнул рот Сары, потрясенной ужасом того, что он только что испытал, – и она завалилась на бок рядом с ним, растерянная и разбитая. Он уставился на нее взглядом загнанного зверя, отделенного от пасти капкана считаными дюймами.

– Джек… что… что случилось?..

Она смотрела на него уязвленными, ошеломленными глазами, а Джек чувствовал, как кожа на скулах туго натягивается, как горит изнанка щек, как язык превращается во рту в грубую подошву старого ботинка – будто он хапнул полную ложку присыпки, сделанной из обезвоженных алюминиевых квасцов.

«Нет, – сказал он себе, – я не смогу жить с ней, если каждый раз, целуя ее, буду чуять поганый привкус темной лимфы – дистиллированных жизненных соков, отнятых у кого-то другого. Я должен все рассказать ей – иначе мы сделаемся лишь конгломератами вонючей плоти друг для друга, а бессмертные души наши разлучатся навек, оттолкнутся одинаково заряженными полюсами магнита. Я точно не смогу лгать ей целую вечность. Я должен ей все рассказать – и будь что будет!»

– Послушай, Сара, – прошептал Джек, – я… мне… мне нужно кое-что тебе сказать.

Она легла на него, обхватив его щеки своими вспотевшими ладонями.

– Что случилось? Боже, ты очень плохо выглядишь. Когда я целовала тебя… – Сара зябко повела плечами. – Господи, мне в какой-то момент показалось, что ты… что тебе… что тебе от меня противно. Это же не так, Джек? Объясни, что происходит!

– Дело не в тебе, Сара. Клянусь, детка, ты ни при чем. Дело во мне… во всем чертовом мире… и в этом ущербном подонке Бенедикте Говардсе!

– В Бенедикте Говардсе? – озадаченно переспросила Сара. – Какое отношение Бенедикт Говардс имеет к нашим занятиям любовью?

Джек провел холодной огрубевшей ладонью по лицу, потер глаза. Разве же это просто – сказать, глядя любимой женщине в глаза: «Детка, мы с тобой злодеи. Мы – убийцы, ясно? Убийцы детей. В нас трансплантировали комочки плоти мертвых детей – их специально убили перед этим, облучили убойной дозой радиации, чтобы их лимфатические узлы как-то там волшебно стабилизировались. И теперь эти узлы – это наши с тобой узлы, гордиевы узлы, разбухшие от темной лимфы… и когда я целую тебя – о, Превеликий Господь, я могу уловить, какова эта густая темная лимфа на вкус».

– Сара, ох, черт! – заныл Джек, чувствуя бессмысленные спазмы тщетности, рвотную реакцию «выплюнь-выплюнь». – Мне нелегко это говорить. Мы убийцы, Сара, мы оба убийцы. Да, в нас теперь есть ростки бессмертия, но знаешь, из чего они добыты? Знаешь, как выглядит лимфатический узел? Это такой розовато-серый, ноздреватый комок плоти, размером с фасолину или даже меньше, скользкий, набухший от жидкостей… Эти штуки сохраняют нам жизнь… и теперь они способны вечно ее сохранять… но это уже не наши родные железы, Сара. Это трансплантат от детей. От выкупленных Бенедиктом Говардсом у бедняков, брошенных на бесчеловечные опыты, загубленных, замученных детей…

Его тело сотрясали судороги. Мурашки выплясывали сарабанду на его коже.

Глаза Сары вмиг словно удалились на расстояние в несколько световых лет; он ощутил, как ее тело обмякло, ее руки упали ему на грудь парой мертвых птиц.

– О чем ты говоришь? – каким-то глухим, не своим голосом спросила она.

– О том, что Говардс сделал с нами, – сказал он. – О технологии бессмертия. Пересадка желез и лимфоузлов – вот в чем суть. Его ученые подвергают их шоковому радиоактивному облучению, чтобы навечно стабилизировать – достичь «гомеостатического эндокринного баланса», как Бенни мне сказал. Но этот фокус проходит только с биоматериалом детей. Потом их железы изымают, а самих оставляют умирать от стремительно прогрессирующей лучевой болезни. Хеннеринг узнал о том, для каких целей Фонд скупает детей у бедняков, и это его свело с ума – и Говардс убил его, чтобы правда никогда не всплыла наружу. Чтобы сделать взрослого человека бессмертным, нужно изъять пару-тройку «отбалансированных» желез у ребенка и пересадить…

– Пару-тройку желез? – глупо переспросила Сара. – Но это же пустяки, наверное. И…

– Сара! – рявкнул Джек испуганно. – Опомнись, милая, – ты что, не слушала? Шоковое облучение! Стремительно прогрессирующая лучевая болезнь! Они достают этот материал из гребаных детей, а потом выбрасывают обезображенные трупы, прикапывают на каком-нибудь безымянном огороженном могильнике с табличкой у входа «Осторожно, опасные биологические и радиоактивные отходы»! Прикинь сама – раз мы с тобой бессмертны, это значит, что ради нас у одного и у еще одного ребенка отняли гребаную жизнь! Убийства детей – вот чем промышляет Говардс! Хладнокровные, мать их, убийства!

Сара мелко задрожала, ее плечи резко поникли в жесте внезапного коллапса; челюсть отвисла, а глаза превратились в два слепых колодца.

– Уб… убийства, – повторила она и сглотнула. – Убийство… – Она повторяла это слово снова и снова, одним и тем же тоном, пережевывая слог за слогом, покуда оно не сделалось полнейшей бессмыслицей, звуком ради звука. Джек обхватил ее щеки руками и встряхнул. Мышцы Сары обрели прежний тонус, но глаза ее остались где-то там – удаленные на целые световые годы, погруженные в электрическую изоляцию. И когда она заговорила вновь, ее голос прозвучал как радиопередача от командира космической экспедиции, высадившейся на северном полюсе Плутона, холодно и безлично.

– Он пересадил… что-то от тех детей в нас? Значит, дети… дети у него вроде ресурса, да? Вроде лабораторных крыс? Господи! Он режет детей заживо… выковыривает из них что-то… и помещает в нас? Господи, детей?..

– Пожалуйста, Сара, бога ради, не теряй сейчас голову, – беспомощно попросил Баррон, осознавая,