Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

в веках, с той или иной периодичностью повторяется. Прямо сейчас Джек Баррон мог запросто представить, как идет в студию, включенную в сеть спутникового вещания, налегает на метафизические колонны, столпы – и обрушивает на головы филистимлян этот чертов храм…

Устроить эту расправу проще простого. Включить запись их с Бенни разговора в эфире. Вызвать Бенни в эфир и рассказать на всю страну (рейтинг аудитории – сто миллионов) всю правду о бессмертии в обмен на невозвратно загубленные детские жизни. Швырнуть правду в лицо сотне миллионов лишенцев – сказать, что где-то в нем сейчас есть частицы бедных детей, волшебные ростки жизни, стабилизированные раковые опухоли, изъятые из убитых лучевой болезнью тел, чьи хромосомы наверняка были не просто повреждены, а полностью разрушены. Может, хоть так наивные ротозеи по всей стране поймут, что за «герой» этот их Жук Джек Баррон, белый негритос… Может, хоть так они пробудятся из летаргии, хоть так раздерут Говардса на куски, уничтожат его Фонд, выдворят всех его подставных лиц… Стоит лишь подтолкнуть – и каменные стены рухнут. Они все раздавят, они все уничтожат, нужна только смелость для последнего толчка – и плевать, что под обломками останется и он, Джек, и его любимая Сара…

Баррон вздрогнул, когда вспомнил название песни Дилана. Разговорный блюз Третьей мировой. Да, вот как-то так, с небольших толчков, и начинаются войны… геноцид…

«Говардс, может быть, совершенно сумасшедший, но он знает, как обстоят дела, и кто знает, может быть, он прав, может быть, важно только одно – жизнь, возможность остаться в живых. Сара… да, Сара здесь, рядом – она под адреналиновым кайфом с тех пор, как мы вернулись из Колорадо; думает, что мы всего добились, и будем жить вечно бок о бок, и на завтра уже назначен Судный День для Бенни Говардса, ведь против него на ринг вышел сам Мини-Большевик Джек Баррон, чемпион-тяжеловес; завтра Третья мировая будет наконец развязана, отстреляются пушки, отгремят фанфары – и на рассвете, озаренные победой, мы с нею пойдем рука об руку, под звуки играющего на заднем плане боевого гимна, вперед – в великое достославное Навсегда. Ох, Сара… Ну давай, Джек, обманывай себя и дальше и говори, что все из-за Сары. Не будь ее рядом, ты все равно упал бы Говардсу на хвост – со всеми вытекающими последствиями, включая твое соучастие в детоубийстве. А дальше – по канонам: «банзай!» во имя Императора, будь прославлен он в веках! Конечно, ты бы так и сделал. Тысяча лет на кону… миллион… плевать – ты бы поступил именно так! Не будь Сары – ты бы разбился насмерть, но и Говардса забрал бы с собой. Аксиома!»

Насмерть… насмерть… Джек прокрутил это слово в уме, выжал его, как лимон, чтобы извлечь кислый сок из реального положения дел. Смерть – что там, за ее порогом? Никто так и не вернулся назад, никто об этом доселе не рассказал. Может, однажды какой-нибудь труп из числа покоящихся в гибернаторах разморозят – и тогда человечество узнает, каково это: побывать мертвым еще до момента наступления фактической смерти. Но в гибернатор путь заказан убийцам… никто не уложит в спячку обуглившийся, поджаренный на старом-добром электрическом стуле труп… поджаренный до черноты… «Если ты черный – когда ты уйдешь, то уйдешь с концами, и никаких тебе больше надежд». Как тебе такое, Белый Негритос? Конечно, ты бы похоронил Говардса в одном гробу с собой. Жук Джек Баррон смерти не боится; он всегда в центре внимания, а на миру и смерть красна. Только ради Сары Джек Баррон выбрал бы жизнь!

Разговорный блюз…

«Да, у тебя есть стиль, Баррон, ты идеальный парень на роль героя; откажись от вечной жизни, выбрось миллион лет на ветер – и кто знает, может быть, век спустя какие-нибудь очередные отщепенцы, собравшиеся на грязном чердаке, подумают, что Жук Джек Баррон (помните такого?) был отличным парнем, и миру много хорошего принесла его смерть…»

Белый Негритос. Ну не остроумное ли прозвище для всех нас? Тонкая белая масочка из папье-маше, нашлепнутая на черное ревущее ничто. Черный – цвет смерти, черный – цвет вечности, черный – цвет пустоты, цвет неудач, цвет воюющих джунглей, цвет засохшей венозной крови, чьи капли падают с губ алчного бледного вампира. Так давайте решим уже, на что поставим… на черное или на белое, на проигрыш или на победу, на смерть или на жизнь. Никаких промежуточных состояний и половинчатых выборов не предусмотрено. Ноль или единица. Жить вечно на куче трупов… или стать одним из трупов в куче, вот и все.

«Если бы не Сара, ты бы, Джек, навсегда остался на стороне неудачников, на стороне мертвецов. Ты извечно с ними – ну а как иначе, ты ведь долбаный Белый Негритос! Нечего и думать! Нечего и гадать!»

Ливень стеной обрушился на город, нереалистичный в своей мгновенности, похожий на киношный спецэффект. Грязно-серый нью-йоркский дождь заволок все и вся, размыл цвета и краски, оставив только серое на сером. За спиной Джека Сара включила цветомузыку, и огромная комната расцвела огоньками. Музыка, уютное оранжевое освещение, камин, все эти красные ковры и стены, обшитые дорогими панелями из настоящего дерева… Сара! Живая, по-юношески наивная и бессмертная! Ева в Эдеме его памяти, райская птичка в этом искусственном уголочке Калифорнии, воссозданном им на высоте двадцати трех этажей от всей нью-йоркской грязи! Джек подставил лицо дождю – пусть себе льет, жирный от нефти, черный от смога; постоял так немного, а потом, ощущая в душе тупую, ноющую досаду, все-таки вернулся в квартиру.

В гостиной пахло Вечностью. Безвременьем пропахли толстые ковры и камин с газовым пламенем в нем; мысли о вечном навевали дребезжащие гитарные риффы и плач гармошки, скрип двери и голос Дилана (мертвого Дилана) поверх барабанного боя дождя по граням прозрачного купола, ловящего блики цветомузыки. Вечность пахла как сладковатая вонь «травки», разлитая в воздухе, меж стен с полноцветными экранами, встроенными в цепь «сигнал-спутник-реальность»… меж этих электронных окон в огромную, ужасно далекую Вселенную… во Вселенную, пахнущую вечностью.

О, жизнь.

Жизнь – это запах дерева, обманчивое пламя, чад дурмана, музыка; синий цвет, красный цвет, изумрудный цвет – цвета, сверкающие попеременно в стеклянных гранях купола. Жизнь – это звук гармошки, пронзительно визжащей в ночи, ощущение напряжения всех мышц в теле при движении. Когда Баррон двигался по ковру, продавливая ворс весом, его ноздри щекотали запахи (дождя, пламени, травы, мускуса, женского тела, Сары), а на языке память пробуждала вкус… вкус