Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

– Ты сумасшедший, – припечатал Джек, качая головой. – Но кого это волнует? Что бы ты там ни думал, ты у меня под колпаком. Ну давай, ради разнообразия поиграем по твоим правилам… пока не выберемся отсюда. Почему бы и нет? Мне нечего терять, и я могу все у тебя выиграть. Но оружием-то бряцать зачем? Прикажи своим дуболомам убрать пушки – они не понадобятся.

– Это просто мера предосторожности, – пояснил Говардс. – Когда ты – хранитель тайны вечной жизни, протоколы безопасности должны неукоснительно соблюдаться. Не волнуйся – когда ты проснешься бессмертным, то поймешь, о чем я толкую.

«Узнай же, что значит просыпаться каждое утро, дышать воздухом и осознавать, что это навсегда, навечно, покуда у тебя есть тысяча квадратных миль полной безопасности, плюс конгрессмены, президенты и монопольный законопроект в кармане, и ты всеми силами сдерживаешь поганый черный круг… неприступный – за непроницаемыми стенами власти, в вечной сохранности в прохладной спальне в недоступных горах… ты узнаешь, каковы ставки, когда станешь бессмертным… узнаешь, чего лишишься – и чего лишусь я, – если ты не подыграешь мне… О да, смерд, почувствуй, каково это – перейти в услужение ко мне, Бенедикту Говардсу, хранителю жизни и смерти. Мое слово – закон; одно мое слово – и ты мертвец; одно твое слово – и я мертвец… но жариться на электрических стульях мы будем вместе, неразлучные, как яички в мошонке. Двойная прожарка! Вскоре мы, хочешь ты того или нет, станем лучшими партнерами на миллион долгих лет! Удерживающий нас вместе сужающийся черный круг – он все еще здесь, но его оттесняют четыре тысячи гектаров непроходимых гор, Конгресс, Президент, тишина и покой… и он не ждет нас со своими пластиковыми трубками, с ямами в земле, кишащими червями, с соками жизни, капля за каплей покидающими тело…»

«Мы с тобой связаны на ближайший миллион лет. Даже так, даже при таком раскладе, ты никогда не поставишь меня в угол, никогда не припрешь, не сдавишь пальцы на горле моем так, чтобы я захрипел. Ты никогда не будешь достаточно силен, Джек, чтобы отобрать то, что у меня есть, – никогда, никогда, никогда… Никогда! НИКОГДА! Ведь это я, а не ты, – властелин круга теней, атлант, сдерживающий его, чтобы он на нас не сомкнулся! О, да! Никогда! Никогда ни ты, ни кто-либо еще не отнимет у меня вечность!..»

Говардс увидел, как Баррон смотрит на него в изумлении, и за этим изумлением явно скрывались еще и замешательство, страх и отвращение. «Господи, как я сейчас выгляжу? – всполошился Говардс. – Нужно предельно контролировать себя – хранить спокойствие, блюсти предусмотрительность; эта сдержанность еще окупит себя – через миллион лет! Да-да, держи себя в руках – никакой черный круг раковых тварей, затваренных мразей, всех этих казней и смертей не грозит тебе, никаких электрических стульев, никто не сможет у меня отнять вечность…»

Но последний приказ Говардс отдал голосом, прозвучавшим чуждо для его собственных ушей:

– Ведите его в клинику! Да поскорее, поскорее! Вон!..

Никогда! Никогда! Доктора никогда не дадут мне умереть! Разомкнись, черный круг… всегда проигрыш, никогда – выигрыш… О, смерть! Аве, смерть! Вон, смерть! Я никогда тебе не достанусь! Я никогда не умру!!!

Глава 17

Конвой с оружием, ведущий его через белый коридор… зеленые горы, нависающие над пахнущими эфиром простынями… потолок лимонного цвета… нежные блики солнца вдруг сменяет голубоватое флуоресцентное освещение операционной… тело – теплое и слабое, голова на мягкой подушке… охранники убирают пистолеты, кладут его на носилки… укол тиопентала натрия, волна сонного безразличия… носилки катятся вперед, колесики знай себе подскакивают на неровном полу, горы – все ближе и ближе, прохладные пики так и нависают над ним… холодные белые халаты холодных белых врачей… медсестры возятся с аппаратурой… безликая сталь скальпелей синеет в резком свете люминесцентных ламп… он – как ватный тампон, в теплой удобной постели, горы бросают тень на потолок… запах больницы смешивается с ароматом хвои… катетер, вливающий беспамятство ему в кровь, красуется на сгибе локтя… позади себя он чувствовал вибрацию второй каталки, которую везли в операционную (Сара?), балансируя у кромки океана бессознательного, неспособный или не желающий встать… белые халаты… острый скальпель… аппаратура в операционной становится белизной простыней, а потом – лимонно-желтым потолком, и даже зеленью гор… наркоз, эйфория, уверенный рывок навстречу пробуждению… запах эфира и хвои, и все эти доктора лимонного цвета…

Затем (вот только когда?) весь этот хаос вмиг обернулся воспоминанием о конкретном моменте в прошлом, и Джек Баррон проснулся, ретроспективно осознавая бесконечное пребывание на границе бодрствования и сна. Образы дооперационного прошлого все как один размылись в послеоперационном настоящем, как будто неуловимый момент перехода из одного состояния в другое был продлен на десять тысяч лет. Но теперь Джек полностью осознавал, что лежит на больничной койке, положив голову на мягкую подушку, его глаза смотрят на расплывчатый потолок лимонного цвета, слева от него – протяженный эркер с видом на Скалистые горы, и запах сосен просачивается сквозь дрожащий тепловой экран, защищавший от холодного горного бриза.

«Черт, – подумал он, – какой сегодня день? Как долго я пробыл без сознания?» В палате с голыми белыми стенами не висело календаря – в ней ничего не было, кроме кровати да маленькой больничной тумбочки, и даже часов не наблюдалось.

Смутные воспоминания обрели четкость. «Пара дуболомов с пушками отвели меня в операционную… Нет, погодите-ка, они меня отвели в эту палату, здесь уложили на каталку, сделали укол, и я уже был на полпути в страну грез, когда меня повезли в операционную, а потом, уже после меня, привезли еще Сару… это последнее, что я помню. Получается, Сара теперь тоже бессмертна».

И я, выходит? И я… бессмертен?..

Он не чувствовал в себе ничего нового.

Настроившись на свое тело, вняв ему, Баррон почувствовал легкое напряжение мышц живота и еле-еле ощутимое покалывание в спине, а еще – приятную слабость, сонливость; ощущения сродни тем, какие он испытывал поутру, пробуждаясь в смятой постели после бурной ночи.

«Ничего особенного, правда. Я – это все еще я. А должна ли быть разница?»

Баррон напрягал свой разум, чтобы точно вспомнить, как его тело всегда чувствовало себя, каким оно ощущалось, когда, скажем, перетруждалось или хворало.

«Это мое воображение – или я все же