Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

сложил два и два и получил Бенни Говардса. Ну а потом я вернулся в плантаторский дом Люка Грина, куда он позвал Грега Морриса, Вуди Каплана и Дика Мастертона… мы посидели в прокуренной комнатушке, поцапались ради порядка… я немного попудрил им мозги, а потом запрыгнул в другой самолет – и вот он, я, целый-невредимый.

– Ты что-то не договариваешь, – убежденно сказала Сара. – Ты выглядишь так… так, будто произошло что-то ужасное. Как будто… о, ради всего святого, Джек – скажи правду!

Джек посмотрел на горизонт Бруклина, бросил взгляд за пасторальный, хоть сейчас на открытках печатай, пролив Ист-Ривер. В этот час воздух был еще прозрачен, чист, но каких-то два часа – и эта идиллия задохнется. Чарующие виды заволокут облака отборного смога. Вода в проливе начнет вонять, как грязная клоака, и миллионы труб изрыгнут к небу дым. «Интересно, что производят там, на всех этих чертовых фабриках? – задумался Джек. – Сто пудов, какое-нибудь дерьмо. Один мудрый гуру – не помню, кто именно, – однажды сказал: «Дерьмо – все равно что сахар для слепней. Когда слепни не могут пить вашу кровушку, они едят ваше дерьмо, лишь бы выжить. Вы фабрикуете слишком много людей, живущих беззаботно и легко – не видящих и не знающих реальности. Те, кто бросался лозунгами типа “убей свиней – разрушь систему”, играли всего лишь роль пугала для центров управления этой системой, и они теперь оказались переодетыми в вашу униформу, пересажены в ваши суды и в ваши комитеты, но страх опутывает ваше сознание и не дает вам это признать». Значит, нужно не дать страху опутать сознание, верно? Нужно все рассказать Саре. Все, как оно есть, – ибо в следующий раз она сама, очень может статься, окажется на линии огня. Предупрежден – значит, вооружен…

– Бенедикт Говардс пытался меня убить, – сказал Джек очень тихо и почувствовал, как хватка Сары окрепла на его плечах. Она прижалась щекой к ободранной коже на его груди. – Пуля прошла сильно в стороне, – приврал он. – Не знаю, может, он просто хотел так меня припугнуть… уличной перестрелкой в духе чикагских разборок тридцатых годов… но вот бедного старину Франклина он срезал наповал. Заставил замолчать навсегда, как и хотел.

– Но зачем ему это? – спросила Сара. – После всего, что он сделал, чтобы перетянуть тебя на свою сторону?

– Это последний вопрос викторины. Думаю, я понимаю – по крайней мере, частично. Говардс приказал убить Хеннеринга, потому что тот обнаружил в технологии бессмертия что-то, что напугало его до чертиков и заставило выйти из игры. Говардс убил Франклина, так как боялся, что я узнаю, как Фонд занимается скупкой детей бедняков. Он попытался убить – ну или напугать как следует, – меня, чтобы я, не дай бог, не выпустил эту сенсацию в эфир. Отсюда следует только одно: приспешники Говардса использовали этих бедных малюток в качестве подопытных кроликов для разработки метода избавления от смерти. Я думаю, многие – а может, и все, – умерли в лабораториях Говардса. Бенни пошел на мокруху, рискуя предстать перед судом по делу об убийстве, по очень веской причине: так он хотел скрыть другие убийства. А в тех замалчиваемых им убийствах есть что-то ритуальное… это все жертвы на алтарь науки. На алтарь его мечты о вечной жизни.

– И как нам теперь быть? – спросила Сара. В глубине ее ясных глаз словно раскрылись непостижимые туннели – уводящие прямиком в его, Джека, гневное прошлое, в пору чистой ненависти к власть имущим. Пуля, жужжащая у него над ухом… Франклин, валяющийся в луже крови… путь от чердака в Беркли до улочки Кинг-Стрит в городишке Эверс, штат Миссисипи, до прокуренной комнаты в плантаторском доме, где четверо (нет, пятеро, если считать тебя) поганых приспособленцев делились амбициозными планами, поигрывали силушкой… «Никто так не ведет себя с Бенедиктом Говардсом!» – бац! – холодный ствол винтовки киллера, пристроенной на крышку мусорного бака, посылает снаряд прямиком в цель; искры и ошметки летят Джеку в лицо, подобно кускам раздробленного черепа торчка, и только посвист в ушах намекает язвительно, как нельзя вести себя в этой стране с ненавистными власть имущими…

Давай, белый негритос, соберись! Ты прекрасно знаешь, что делать!

Джек разудало улыбнулся Саре, почти слово в слово зная, каким будет ее ответ, но все же желая услышать, как его старое, знакомое «я» говорит устами Сары, и спросил:

– Как быть?.. А ты как думаешь?

– Тебе что, мало всего уже случившегося? Говардс – головорез, и даже если ты это не докажешь, можно крепко прижучить его, вызвав в эфир родителей тех купленных детей. Да к чему тебе мои советы! Ты лучше меня знаешь, как уничтожить Фонд – тебе это уже почти удалось дважды. Подумаешь, будем вести себя чуть осторожнее на улицах… Я Говардса не боюсь.

– Интересно, думала ли в таком же ключе Мардж Хеннеринг, – сказал Баррон, зная, что попусту растрачивает слова. Бенни Говардс, как ни крути, загнан в угол. Что он может им сделать? Если Моррис и воротилы-республиканцы вступятся за Джека, он не сможет даже отобрать у него право телевещания. А что до его наемных убийц – Сара права: если знать, что они где-то рядом, не составит труда спастись от них. «Сукин сын покушался на твою жизнь, – напомнил себе Джек, – не оставишь же ты его без ответной меры? Пусть узнает, что Жук Джек Баррон – это не Тед Хеннеринг. Ты права, Сара, нельзя дать этому поганцу уйти от возмездия. Не почивать ему на куче трупов, не тешиться монополией на следующий миллион лет! Мне все еще под силу похоронить его законопроект – закопать так глубоко, что этот ублюдок сразу обрушится в самый низ рейтинга, и даже Эдди-Самозванец на его фоне будет смотреться молодцом».

Вот только…

«Вот только, – развил мысль Джек, – ставки могут оказаться чересчур высокими. Может быть, я не могу позволить себе эту вендетту».

На дальней стороне Ист-Ривер облака густого дыма начали закрывать голубое небо, простираясь высоко – очень высоко, к серому небытию, окаймленному самой вечностью. Даже этот задымленный кусок неба – и тот не объять… «Даже и не знаю, какому герою под силу решать такие проблемы, – думал Джек. – Тут и сам Иисус, первейший и главнейший из хиппи (выкуси, Вуди Каплан), подумал бы дважды. Да, он умер, чтобы спасти нас всех, но за ним сохранился маленький уголок вечности («а если ты черный – когда ты уйдешь, то уйдешь с концами, и никаких тебе больше надежд»). Насколько великим был бы этот мини-большевик, если бы