Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

последовательности… покуда не опали – и не слились воедино, в одной непрерывной вневременной вспышке… и он исторг громкий стон, выбросил воздух из легких, весь мир померк и снизошел от ярких красок в затемненный негатив, но только чтобы в следующую секунду вновь расцвести и разрастись, раскрыться ему навстречу. И тогда Джек склонился к Саре, взял ее лицо в свои руки и нежно поцеловал ее во влажные, запятнанные любовью уста.

И дул ветерок с реки, теплый и уютный, наполняя его спокойствием, столь же широким, сколь и глубоким. Ах! Грозный ураган перестает быть реальным, когда человек оказывается в его центре. И любой человек оказывается в его центре, если находится на достаточной высоте, чтобы иметь возможность смотреть на мир с верной точки зрения. Единственное преимущество великих политических деятелей – это высота, на которую они воспарили; та высота, что якобы опасна для обычного гражданина. Оттуда эти лживые божки, кумиры, о чьем сотворении никто не просил, вольны указывать другим, как быть и что делать. Джек остро понимал теперь, что его телепрограмма – тоже высота, но позволяющая достигать великих целей без бремени власти, никого не предавая в процессе. Политика… мудрость и высокая мораль как основы государственности Америки… надувательство! Чтобы войти в эту игру, только и нужно, что немного силы – и много, много, очень много наглости…

Полное отсутствие угрызений совести…

И непрошибаемо черствое нутро.

* * *

«Нет-нет, слишком хорошо, чтобы быть правдой, – подумал Бенедикт Говардс. – Какая-то чересчур легкая победа над силами стяжающего круга теней, над слугой смерти Джеком Барроном, над проникающими в нос и горло пластиковыми трубками…»

Говардс вертелся на своем вращающемся стуле, как спастическая марионетка, и, словно кинодекорация, перед его взором мелькали горы, возвышающиеся перед северо-западным квадрантом административного здания Комплекса Гибернации – панорама, не омраченная жилыми зданиями. Но это был не просто фон, а четыре тысячи гектаров непроходимых и необитаемых Скалистых гор. «На следующей неделе, – прикидывал Говардс, – как только будут подписаны все документы, подтверждающие право собственности, все те немногие ведущие сюда трассы будут перекрыты… и я буду в полнейшей безопасности в секретной частной резиденции – в поместье, куда можно добраться только на вертолете, да и то, если я разрешу. Там я могу отсиживаться ближайший миллион лет. Цена вопроса – смешные двадцать миллионов долларов. Недалекий Джон Ярборо думает, что я сошел с ума, платя двадцать миллионов за четыре тысячи гектаров в Богом забытой глуши. Какой же он все-таки дебил! Наивный смертный! С учетом амортизации в течение миллиона лет – это каких-то двадцать долларов в год. Дешевое страхование жизни, когда у тебя в руках – все время этого мира. Все предстает в ином свете, когда впереди миллион лет. Пятьдесят миллионов долларов на то, чтобы провести законопроект через Конгресс, сто миллионов на покупку президента каждые четыре года и, если мы не сможем его купить, – десять миллионов на то, чтобы нанять профессионала, который убьет кого угодно. Хоть Тедди Хеннеринга, хоть самого Эдди-Самозванца. А что такого? Если вдруг возникнет необходимость, Эдди будет преспокойно лежать в земле и кормить червей! Можно осуществить практически любой каприз с оборотным капиталом и амортизацией, разнесенными на целый миллион лет. Даже на так называемых финансовых консультантов тратиться не надо – в топку этих жидов! Гораздо выгоднее купить сам закон, когда у тебя есть все необходимое, чтобы он прослужил миллион лет. Так что не надейся, Джек Баррон, что бы ни привело тебя сюда, на поблажки – я гонялся за тобой целый месяц и даже нанял рукожопого придурка, умудрившегося по тебе промазать… Не важно, во что ты веришь, большевистский выродок, – важно то, что ты здесь, на моей территории. Сам прибыл, господин Всезнайка, и сучку свою приволок – и это прекрасно, это мне более чем на руку. Пока я не захочу тебя отпустить, ты отсюда не уйдешь. А я не отпущу тебя, пока хирурги не поковыряются в тебе – и тогда ты окажешься в такой глубокой заднице, в какой сроду не бывал. На кон встанет нечто большее, чем твоя простая жизнь, – на кону будет следующий миллион лет твоего жалкого существования, Жучок…»

Бенедикт Говардс никак не мог положиться на Джека Баррона, живущего от силы лет семьдесят. Но бессмертный Джек Баррон будет у него в стальной хватке. В мертвой хватке, чего уж там – мертвой, как изобильная падаль, прикопанная на шесть футов под землю на радость червям, неотвратной, как клюв стервятника, что десять тысяч лет подряд будет к тебе прилетать и выклевывать печень, которая у тебя, бессмертного, за ночь отрастет вновь; в хватке суровой – как суровы трубки в носу и в горле, отводящие сок жизни в пластиковые емкости, и все эти жеманные медсестры, что ставят их тебе; в хватке безумной – как безумны выпотрошенные черные отродья, пускающие кровавые слюни, ссущие кровью в вонючие утки, дико закатывающие глаза с полопавшимися сосудами, белые глаза на черных лицах, изуродованных раковыми опухолями…

– Мистер Баррон прибыл, – донес до Говардса интерком обезличенный голос секретаря.

Говардс крутанулся в кресле в последний раз, моргнул и пришел в себя. «Будь начеку, – велел он себе. – Через пару дней все будет кончено, Баррон будет закабален, и больше не придется глядеть в черные лица выпотрошенных отродий, безумно закатывающих глаза…»

Дверь открылась, и вошел Джек Баррон. Не сводя глаз с Говардса ни на секунду, он сел в кресло рядом со столом, закурил одну из этих проклятых сигарет с травкой «Акапулько Голдс» и сообщил:

– Давай закончим с преамбулами и перейдем сразу к делу. Я знаю все, Бенни. Я загнал тебя в угол, и у меня есть отличная причина уничтожить тебя. Лучшая причина в мире – и мы оба знаем, какая она.

«Он знает! – возопила паника пронзительным голосом в мозгу Говардса. – Он выведал все, этот чертов жук! Круг теней подступает… вот-вот сомкнется…»

«Не может он ничего знать, – тут же мысленно одернул себя Говардс. – Это просто еще одна его бравада, очередная. Не первая – но, может статься, последняя!»

– Я не знаю, в какую игру ты сейчас играешь, Баррон, – сказал он, – но, так или иначе, твой блеф не пройдет. Теперь ты в моем царстве. И это – последний раз, когда у тебя хватит духу забыть, кому ты принадлежишь.

– Это ведь не новая угроза расправой, надеюсь? – спросил Джек, полный фальшивой, лукавой невинности. – Не надо больше угроз. Ты еще не понял, что угрозы меня бесят? Ой, зря, зря… Ты думал, со мной