Погрешность - Э. Шрайбер

Конунг обернулся не сразу.

Постоял, дал ей осесть. Потом подошёл, наклонился над тем, что осталось от груди, и что-то оттуда достал.

Я стоял слишком далеко, чтобы разглядеть. Видел только, что оно небольшое — помещалось между двумя пальцами — и что он поднял это к свету и разглядывал довольно долго.

А потом улыбнулся.

Не победе. Тому, что держал в пальцах.

Так улыбается человек, который наконец нашёл вещь, за которой пришёл, и убедился, что она именно та.

Он спрятал её куда-то под плащ, вытер клинок о шкуру твари и пошёл ко второй, которую всё ещё держала полусотня.

Всё кончилось к тому времени, когда солнце встало полностью.

Пятнадцать туш. Я пересчитал их сам, дважды, потому что первый счёт мне не понравился: двенадцать обычных, три больших. В прошлый раз, в третью волну, их было десять. И одна крупная.

Наших потерь не было.

Ни одного человека из посёлка — ни из дома Хальвара, ни из Серого Паруса, ни из тех, кто ставил вышки со мной. Ни одного.

Гостей погибло шестеро.

Все — из тех, кто спал в лагере на склоне и не был ни в дозоре, ни рядом с оружием, когда прозвучал рог. Все — из кланов, которые не отправили своих в патрули.

Человек с оленем на лице был среди них.

Я узнал его по татуировке, потому что больше узнавать было не по чему. Он вчера сказал, что живёт в трёх днях плавания отсюда и никаких тварей отродясь не видел. Сегодня он увидел одну, вблизи, и это оказалось последнее, что он увидел вообще.

Я стоял над ним и пытался почувствовать хоть что-то похожее на то, что чувствуют в таких случаях.

Не получалось.

Получалось только одно, простое и стыдное: если бы его клан поставил людей в дозор, как десятки других кланов, — он был бы жив.

Наши потери были нулевые не потому, что нам повезло. Они были нулевые потому, что мы месяц непрерывно готовились, а половина съезда об этом даже не спросила.

Кассия я нашёл у воды.

Он стоял в стороне от всех, у самой кромки, и смотрел не на туши и не на людей, а туда, где горловина сужалась перед открытой водой.

— Ты дрался? — спросил я.

— Немного.

По его виду сказать было нельзя вообще ничего. Ни крови, ни грязи, ни рваной одежды. Обувь сухая, хотя он стоял в двух шагах от прибоя.

Я отметил это и не стал спрашивать. Просто положил рядом с остальным, что уже лежало без ответа.

— Пятнадцать, — сказал я. — В третью волну было десять.

— Знаю. Я считал.

— И что это значит?

— Что копилось дольше. — Он не отводил взгляда от воды. — Волна больше предыдущей. Следующая будет больше этой.

— Насколько больше?

— Не знаю, — сказал он, и это «не знаю» прозвучало у него совсем не так, как звучало раньше — не как отказ отвечать, а как настоящее незнание. — Раньше я думал, что примерно понимаю, с какой скоростью это растёт. Сегодня утром перестал понимать.

Конунг подошёл к тушам, когда их стаскивали в одно место.

Он обошёл большую — ту, что развалил надвое, — потом обошёл обычную. Присел на корточки у второй, взял её за верхнюю губу, оттянул, посмотрел на зубы. Сказал что-то своим, коротко, на своём наречии.

Один из его людей записал.

Я стоял достаточно близко, чтобы это увидеть, и достаточно далеко, чтобы не расслышать слов, — и потому единственное, что я вынес из этой картины, было ощущение: он не удивлён.

Никто из его людей не был удивлён.

Они дрались с тварями не как люди, впервые увидевшие невиданное. Они дрались с ними как с работой, которую делали раньше и знали, чего от неё ждать.

Конунг поднялся, отряхнул руки и посмотрел прямо на меня.

Второй раз за эти дни.

— Твой станок? — спросил он, кивнув в сторону первой вышки, где всё ещё лежала пришпиленная болтом тварь.

— Мой.

— Хорошая работа.

Он не сказал больше ничего и пошёл дальше, туда, где Астрид уже собирала старейшин, — а я остался стоять с мыслью, которую до этого утра ни разу не думал вслух.

Всю осень я считал, что главное — успеть. Построить, вооружить, укрепить, не опоздать до снегов.

Теперь я стоял среди пятнадцати туш, из которых одну положил человек, как будто прогуливаясь по берегу, а другую — кот, и понимал, что считал не то.

Успеть было мало.

Главным было — чтобы вот эти люди пошли с нами.

Не потому что нас мало. Потому что то, что для нас было смертью — четырнадцать шагов, двадцать глаз, четыре человека за раз, — для них было рядовым противником. Одним из. Тем, у которого смотрят зубы и что-то записывают в книжечку.

Я не знал, чего они за это попросят.

Но уже понимал, что просить будут, и что цена, какой бы она ни была, окажется меньше, чем цена шести человек, спавших в шатрах на склоне, пока их старшие вчера считали мешки зерна.

Вечером я сел и записал всё, что успел заметить за утро.

Двенадцать обычных, три больших. Ни одной с левой стороны горловины — все вышли либо со скал, либо с берега южнее посёлка. Первая — у первой вышки, за час до общего рассвета. Последняя — у причала, уже при полном свете.

Четыре твари на трёх котов. Одна на станок с вышки. Одна на конунга. Две остановлены арбалетами с лодок, добиты гарпунами. Остальные — на всех прочих.

Шесть погибших, все из спавших. Ноль из стоявших в дозоре.

Я смотрел на эти числа и понимал, что они складываются в одно предложение, которое я уже могу произнести и которое вчера ещё не имел права произносить вслух.

Мы выстояли не потому, что были сильными.

Мы выстояли потому, что были готовыми — и потому, что среди гостей нашлись те, кто оказался сильным настолько, что это могло перекрыть даже всю нашу подготовку.

Оставалось убедить их остаться.

Глава 34. Решение.

Совет собрали в полдень, не дожидаясь, пока уберут тела.

Берег к тому часу выглядел так, как не выглядел ни разу за всю мою жизнь.

Туши стащили в одно место чуть южнее причала — пятнадцать штук, три из