Погрешность - Э. Шрайбер

хоть когда-нибудь. Позовёте — придём. Без платы, без условий, без разговоров. Десять раз. Считая с сегодняшнего дня и до тех пор, пока десять не кончатся.

Тишина, наступившая после этого, была совсем другого сорта.

Я быстро посчитал в уме и понял, что не могу оценить это предложение, потому что не знаю, сколько стоит один приход клана, положившего сегодня утром крупную тварь силами одного человека.

Судя по лицам вокруг — этого не знал никто.

— Десять раз, — повторил старик с посохом. — За купол, который ещё не поставлен, и за туши, которых ещё нет.

— За купол, который поставите вы, — уточнил конунг. — Ставить его будет ваш маг. Мы только встанем рядом.

Торговались долго.

Дольше, чем считали лодки. Дольше, чем спорили о людях.

Я слушал вполуха, потому что не понимал и половины: доли, права, что считать добычей, кто отвечает, если стража уйдёт, и что будет, если школы придут раньше срока.

К вечеру сошлись на числе.

Семьдесят из ста — южному клану. Остальные тридцать — тем кланам, которые пойдут в поход и вернутся.

Не поровну между всеми северянами. Только тем, кто пойдёт.

Я услышал это и понял, что конунг только что сделал за Астрид половину её работы: до этой минуты кто-то ещё мог думать, идти или не идти, а после неё каждый клан в круге понимал, что отказ стоит не только совести.

Он не переубеждал. Он назначил цену отказу и замолчал.

— Сфера остаётся за нами, — сказал он в конце. — Доля — семьдесят. Десять походов на помощь — как сказано. Согласны?

Астрид посмотрела на круг. Круг молчал так, как молчат согласные.

— Согласны, — сказала она.

Расходились уже в темноте.

Я шёл вдоль воды вместе со Свенном, который за весь остаток Совета не произнёс ни слова, и с Хельгой, которая шла молча по другой причине — ей просто было больно, и она не собиралась об этом говорить.

— Скажи что-нибудь, — попросил я наконец.

— Что сказать? — Свенн даже не повернулся. — Что меня оставили дома, как больного?

— Тебя оставили, потому что ты нужен.

— Так говорят всем, кого оставляют.

— Всем говорят «ты нужен здесь», — сказала Хельга. — А тебе сказали «ты один из немногих, кто дрался с тварью вплотную и выжил». Это разные фразы. Научись их различать, или следующие полгода будут для тебя очень длинными.

Свенн промолчал.

— Она права, — сказал я.

— Знаю, что права. — Он пнул подвернувшийся камень, и тот ушёл в темноту, в сторону воды. — Я всё это понимаю, Стейн. Я просто не могу с этим ничего поделать. Ты уходишь, отец уходит, все уходят, а я остаюсь стоять на берегу и махать вслед.

Он сказал это и, кажется, сам испугался того, что сказал, — потому что дальше пошёл быстрее, обогнав нас на полшага, чтобы не смотреть в лицо.

Я не стал догонять.

Некоторые вещи человеку нужно донести до дома самому.

В посёлке в ту ночь остались не только мы.

Люди конунга не свернули лагерь. Два охотничьих клана — те, чьи дозорные стояли на вышках вместе с нашими, — остались тоже.

И кочевники с котами. У них, как выяснилось, вообще не было того места, куда полагается возвращаться, — и потому решение далось им проще всех.

Я шёл мимо их костров и считал.

Три клана. Может, четыре. Плюс люди конунга — те, кто не пойдёт в поход, а останется держать берег.

Астрид оставляла Хельгу, Свенна и Гуннара защищать четыреста дворов, и это звучало страшно, пока не начинаешь считать всё остальное.

С кочевниками, охотниками и южанами получалось не так страшно.

Получалось даже неплохо.

Дома мать накрывала на стол — на четверых, потому что Эйвинд теперь ел с нами каждый вечер, — и, когда мы вошли, посмотрела сначала на подвязанную руку Хельги, потом на меня.

— Всё решили? — спросила она.

— Всё.

— Ты идёшь.

Это был не вопрос. Я всё равно ответил:

— Иду.

Она кивнула и вернулась к столу, и по тому, как ровно она это сделала, я понял, что она знала ответ ещё до того, как я утром вышел из дома.

Может быть, знала с того самого дня, когда я впервые принёс с линии дощечку с расчётом.

Эйвинд ел молча дольше обычного.

— Мои идут, — сказал он наконец. — Все, кто пришёл со мной. Чёрный Плёс дал шестьдесят человек.

— А ты? — спросила мать, не оборачиваясь от очага.

— А меня оставили.

Он сказал это ровно, но ложку положил.

— Астрид?

— Астрид. — Эйвинд усмехнулся, невесело. — Спросила, сколько лет я держал в руках тесло. Я сказал. Она сказала: Асгейр уходит, Торкель уходит, из тех, кто умеет чинить лодку, а не только грести на ней, остаются двое, и обоим за семьдесят. Тридцать одна лодка уйдёт, вернётся не тридцать одна. Кто-то должен быть здесь, когда они вернутся.

— И ты согласился.

— Я тридцать лет не был дома, Ингрид. Приехал помогать с бедой — и в первую же неделю меня оставляют дома. — Он посмотрел на свои руки, лежащие на столе. — Смешно, если подумать.

Мать наконец обернулась. Лицо у неё было такое, какого я не видел с самого его приезда, — и она сразу же сделала вид, что просто поправляет что-то у очага.

— Я рада, — сказала она, стоя спиной.

— Я знаю, — сказал Эйвинд. — Мне бы твою уверенность.

Хельга посмотрела на них обоих и ничего не сказала. Я тоже промолчал.

Позже, когда мать вышла за дровами, Эйвинд наклонился ко мне через стол.

— Береги там себя, — сказал он вполголоса. — Больше будет некому. Может, по ней сейчас и не видно, но она ещё переживает утрату. Второго раза она может и не пережить.

— Я не боец.

— Я знаю. Я и не прошу тебя быть бойцом. — Он подтянул к себе кружку. — Я прошу тебя быть среди тех, кто вернётся.

Хельга это услышала. Она ничего не сказала, но я заметил, как чуть дрогнул угол её рта — впервые за весь этот бесконечный день.

Спать я лёг с числами в голове.

Тридцать одна лодка на берегу и ещё столько же обещанных. Тысяча с лишним человек — обещанных, но ещё не