Погрешность - Э. Шрайбер

Три недели он разрастался у меня на глазах — по лодке, по станку, по дню.

А сегодня я увидел весь итог разом.

Пятьдесят четыре борта, протянулись вдоль всего берега, насколько мне хватало глаз. Между ними — люди, сильно больше тысячи, просто пришли не только те, кто шёл, но и те, кто пришёл провожать: жёны, дети, старики, оставшиеся кланы и все собирались у самой кромки воды.

Шум стоял такой, что первые минуты я не мог разобрать ни одного отдельного голоса. Только сильный гул: крики грузчиков, плач где-то у дальних лодок, лай собак, которых не берут с собой и которые это прекрасно понимают.

Пахло смолой, мокрой шерстью и дымом от костров, которые жгли всю ночь, чтобы согреться те, кто спал прямо на берегу, дожидаясь утра. Иней лежал на всём белой тоненькой корочкой, и с каждым взмахом весла, с каждым шагом по мосткам он осыпался мелкой холодной пылью, что оседала на одежду и больше не таяла, и её просто стряхивали руками, и шли дальше.

Я прошёл вдоль своих станков.

Двадцать шесть штук. Я знал их лучше, чем многих людей, что были сейчас на берегу, и на каждом проверил натяжение — коротко, привычно, в последний раз перед тем, как это станет чужой заботой.

Все держали. Я не ждал ничего другого, но всё равно проверил каждый, на всякий случай.

— Последняя проверка? — спросил Асгейр, оказавшийся рядом с телегой досок для тех, кто ещё грузился.

— Последняя.

— Ну и как?

— Всё отлично.

Он кивнул — тем кивком, каким кивал всегда, когда сделанное было перед глазами и объяснять на самом деле ничего не требовалось, — и пошёл дальше, к следующей лодке.

Свенна и Гуннара я нашёл у соседней лодки — они помогали крепить бочки с водой, хотя формально это была не их работа, а просто ещё одна пара рук, которая нашла, куда себя деть в это утро.

— Всё проверил? — спросил Свенн.

— Всё.

— Хорошо, что успели все двадцать шесть поставить.

— Это отлично, — согласился я. — Жаль, что не пятьдесят четыре.

— Столько и не нужно было бы, — сказал Гуннар, затягивая узел на бочке. — Хватит и того, что есть, главное, чтобы руки не подвели.

Он выпрямился, отряхнул ладони и посмотрел на меня прямо.

— Я не мастер говорить, — сказал он. — Но скажу одно: три недели назад я не думал, что мы сделаем столько. Так думал ты.

— Я не думал. Я считал.

— Значит, умеешь считать так, что оно сбывается. И я не могу сказать, хорошо это или плохо.

Свенн вдруг притянул меня к себе — коротко и неловко, как обнимаются люди, которые обниматься не привыкли.

— Возвращайся, — сказал он. — А то мне придётся тащить твою мастерскую на себе одному, а я в этом ничего не смыслю.

— Гуннар смыслит, ещё Асгейр.

— Гуннар смыслит в станках, а Асгейр в лодках. В твоих счётах — никто.

Мы оба усмехнулись, и на секунду стало немного легче.

Эйвинд нашёл меня, когда я грузил в свою лодку последний мешок с сухарями.

— Не буду затягивать, — сказал он сразу, без предисловий. — У тебя ещё дела, у меня их тоже хватает.

— У всех сейчас хватает, — слегка усмехнулся я.

— Нож держишь при себе?

Я показал ему ножны у пояса.

— Хорошо. — Он посмотрел на лодку, на станок на носу и на людей вокруг, что грузили последние мешки. — Я тридцать лет не был здесь, Стейн. А теперь стою на этом же причале и провожаю тебя, с того же места откуда сам когда-то ушёл.

— Ты так и не рассказал, куда и откуда прибыл.

— Уже не сегодня. — Он усмехнулся, коротко, одними уголками рта. — Вернёшься — всё расскажу. Это будет мой повод не откладывать рассказ дальше.

— И долго рассказывать?

— Рассказ долгий так, что тебе придётся долго слушать, а мне долго говорить. — Он ещё раз усмехнулся.

И протянул руку — не для рукопожатия, а чтобы коротко сжать моё плечо. Так здесь прощаются, когда объятие были бы слишком.

— Возвращайся, — сказал он. — Твоя мать уже теряла один раз близкого человека. Второй раз я ей не желаю.

Он ушёл прежде, чем я успел ответить, — туда, где Ингрид стояла отдельно от толпы, глядя на воду.

Рагнара я встретил у лодок южан — те грузились отдельно от остальных, быстро и без суеты, тем же порядком, каким они сходили на берег в первый день.

— Ну что, готов? — спросил он, не отрываясь от свёртка, который укладывал на дно лодки.

— Насколько это возможно.

— Честный ответ. — Он выпрямился и посмотрел на меня — не так, как смотрел после нападения, оценивающе и мимоходом, а чуть внимательнее. — Твои станки я видел. Хорошая работа.

— Спасибо.

— Не благодари. Это лишь наблюдение. — Он вернулся к укладке груза. — Держись рядом со своими на переходе. Не геройствуй. Геройство — работа для тех, кому есть чем его подкрепить.

— А если придётся?

— Тогда отходи и зови, как я тебе уже говорил. Второй раз спасти тебя может и не получиться — не потому что я не захочу, а потому что могу и не успеть.

Сказано это было без утешения — тем же ровным голосом, каким говорил и Конунг на Совете.

И это казалось самым честным напутствием за всё утро.

Бродира я увидел у лодок Серого Паруса.

Он грузился сам, наравне со своими людьми, — и это было первое, что бросалось мне в глаза: старейшина дома, который тридцать лет не таскал мешков, стоял по колено в воде и подавал их на мостки.

Рядом с ним работал Кольгрим.

Я подошёл к ним.

— Стейн, — сказал Бродир.

— Всё грузитесь?

— Грузимся. — Он перехватил мешок, передал дальше и обернулся ко мне. — У меня