Погрешность - Э. Шрайбер

Волны выросли в человеческий рост. Потом стали еще больше. Мимо начали проходить первые льдины — небольшие, с телегу размером, но достаточно твёрдые, чтобы от удара о борт лодка вздрагивала всем корпусом.

Одна льдина прошла впритирку с нашим станком.

Но всё же не задела нас.

Следующая льдина прошла ближе и уже задела — вскользь. Лодку слегка тряхнуло. Кто-то из гребцов слева выронил весло. Его унесло, и оно пропало в серой пене.

Крик раздался с соседнего борта — уже не про весло, про человека.

Я обернулся вовремя. Один из молодых — тот самый, кого Торкель вчера учил обращаться со станком, — соскользнул на резком крене. И наполовину ушёл за борт. Успел удержаться лишь одной рукой за леер.

Торкель оказался рядом быстрее, чем я успел бы встать. Перехватил парня за пояс. Рванул назад одним движением — как выдёргивают из воды загарпуненную рыбу, — и усадил его обратно так же спокойно, как усаживал бы за стол.

— Держаться нужно руками, а не молитвами, — сказал он, и голос у него не дрогнул ни на волос.

Парень, мокрый и белый от испуга, смог разве что кивнуть.

Лодки южан были чуть в стороне от общего скопления. Даже сквозь ветер и качку было отчётливо видно: у них всё спокойно, никто не паникует и никто не кричит.

И не потому, что там было легче, чем остальным. Я отчётливо видел, как одну их лодку развернуло бортом к волне и они чудом успели выправить её обратно. А потому что каждый знал, что ему делать. И делал это молча.

Рагнар выглядел даже спокойнее, чем обычно, — будто шторм был для него чем-то более понятным и обыденным, чем твёрдая поверхность.

Так продолжалось какое-то время. Как сказал Асгейр уже после, шторм задел нас лишь краем.

Это было именно то, о чём предупреждал Кассий на причале: испытание, которое не спрашивает, готов ты или нет.

В какой-то момент я увидел, как Кассий поднялся на носу головной лодки во весь рост. Не держась ни за что. Просто стоял, глядя на льдину перед собой.

Крупная льдина, намного больше остальных, шла на строй из трёх сомкнутых лодок. И вдруг замедлилась — будто наткнулась на течение, которого не было, — и стала уходить в сторону. Разминулась с бортами всего лишь на расстояние руки.

Никто, кроме меня и ещё нескольких человек рядом со мной, этого не заметил — все были заняты собственными делами: своей льдиной, собственной волной, собственным куском шторма.

Я не был уверен, что видел именно то, что видел. Вода делает странные вещи в шторм и без всякой магии.

Но я запомнил и решил для себя всё-таки спросить обо всём Кассия по возвращении домой.

Станок на носу нашей лодки принял два удара льдом за день. После второго я разглядел трещину в ложе — тонкую, вдоль волокна, там, где дерево держало нагрузку хуже всего.

— Продержится? — спросил Асгейр, тоже заметивший трещину.

Я провёл пальцем по трещине, прикидывая длину, глубину, направление волокна.

— До конца шторма — да. Дальше — не поручусь.

— Значит, чиним, как только стихнет.

Ближе к вечеру ветер начал слабеть. Не резко — так слабеет всё, что казалось бесконечным. Волны стали чуть ниже. Потом чуть реже. Кассий на головной лодке опустил руку. По цепочке передалось: буря позади.

Из пятидесяти четырёх бортов на месте остались все пятьдесят четыре. Ни одна лодка не потерялась и не перевернулась. Хотя две шли теперь с пробитым бортом, наспех заткнутым тем, что нашлось под рукой.

Станков из двадцати шести выдержали без повреждений девятнадцать. Семь получили трещины разной глубины — включая наш.

Раненых оказалось больше, чем я сначала думал. Погибших не было ни одного, и это казалось мне чудом.

Бродира я нашёл среди тех, кто развозил перевязи по лодкам, — сам с рассечённой бровью, наспех замотанной куском рубахи.

— Держитесь? — спросил я.

— Держимся. — Он кивнул, как бы указывая на свою бровь. — Льдина зацепила борт, меня качнуло на банку.

— А Кольгрим цел?

— Цел. Гребёт, как будто шторм — это просто ещё одна работа, которую нужно доделать. — Бродир усмехнулся, коротко и устало. — Может, для него так и есть.

Он двинулся дальше, к следующей лодке с раненым, и я не стал его задерживать: разговор на причале мы уже закончили, и добавлять к нему было нечего.

Раненых сносили на лодки с запасом полотна и меньшим числом пробоин. Переломанные пальцы. Рассечённые лбы. Один вывихнутый сустав — вправляли на месте, зажав пострадавшего между гребцами.

Кричал он коротко и замолчал раньше, чем я успел зажмуриться.

— Терпимо, — сказал он после, уже с рукой на перевязи, с той нарочитой бодростью, с какой говорят люди, которым очень хочется, чтобы окружающие перестали на них смотреть.

— Могло быть хуже, — сказал Торкель, когда мы наконец бросили якорь у какого-то безымянного мыса, чтобы дать людям несколько часов настоящего сна.

— Могло быть лучше, — ответил я. — Семь станков из двадцати шести — это не то число, с которым хочется входить в настоящий бой.

— Тогда чини, пока есть время.

Время было — немного, но было. Я осмотрел свою трещину ещё раз, при свете факела, ощупывая волокно пальцами там, где глаза уже не различали границу целого и надломленного. Пальцы различали.

— Глубоко? — спросил меня Ольгерд.

— На треть ложа. Хватит, если не будет ещё одного такого удара.

— Значит, можно поставить накладку.

Мы вырезали накладку из остатков дуба — тонкую пластину вдоль трещины, стянутую жилой в четырёх местах. Руки уже не слушались от холода. Последний виток я перевязывал дважды.

— Держит? — спросил Ольгерд.

Я налёг на ложе всем весом, проверяя.

— Вроде держит.

— Годится. Пойду обойду остальные, пока не совсем стемнело.

Вернулся он уже в темноте, замёрзший и злой.

— Из тех, что обошёл, три борта целые, — сказал он. — Им повезло с местом в строю.

— Повезло сегодня всем, только