Погрешность - Э. Шрайбер

Восемь ушло сразу. Куда именно — я перестал отслеживать.

Ульрик подавал их из ящика. Я брал, ставил, натягивал и бил. Между этими движениями не помещалось ничего.

Тетива щёлкала на узле, который Ольгерд перевязал ночью. Каждый раз одинаково. Я перестал это слышать уже после третьего выстрела.

Ложе держало.

Накладка из дуба, стянутая жилой в четырёх местах, держала тоже.

Я даже этому немного обрадовался.

Впереди у прохода лодки сбились в кучу и встали. Кто-то ударил веслом по льду, чтобы оттолкнуться, весло сломалось, обломок улетел.

С правого края били южане.

У них не было станков. У них было нечто другое: они не мешали друг другу.

Каждый бил в свой промежуток и не лез в чужой. Их четыре лодки держали проход целиком. Наши восемь на соседнем поле держали половину.

Рагнар работал мечом с борта, коротко и быстро, будто чистил рыбу.

Слева от нас стояли три лодки озёрных.

Тех самых, что пришли на восьмой день без своих бортов и никогда не дрались на воде.

Я сам показывал им станок в мастерской. Три вечера подряд. На третий один из них наконец перестал зажмуриваться при выстреле.

Их станок бил. Не быстро и не точно, но бил.

Потом их правую лодку перевернули сразу несколько тварей.

Люди оказались в воде. Соседняя лодка успела подойти и вытянула четверых.

Станок ушёл вместе с лодкой. Я видел, как он уходит — медленно, будто ему тоже не хотелось.

Конунга я не видел. Позже мне сказали, что он был в голове строя и что там было хуже всего.

Она поднялась под нами.

Не рядом — под. Лодка встала на дыбы, я упал на станок грудью, и весь ящик с болтами проскользил по днищу и рассыпался.

Когда лодка легла обратно, тварь была уже на борту.

Ульрик оказался к ней ближе всех, потому что собирал болты.

Я не считал в тот момент ничего. Ни зубов, ни рёбер, ни шагов. Всё, что у меня было, — это то, что я успел схватить, а схватил я его за рукав.

Рукав — не рука.

Он смотрел на меня. Он ничего не крикнул, и я иногда думаю, что это хуже всего: он просто смотрел, как человек, который ещё не понял, что происходит.

Ткань пошла по шву.

Асгейр перехватил меня за пояс и дёрнул назад — иначе я ушёл бы следом.

Вода закрылась.

Потом я бил её топором.

Не помню, откуда взялся топор и чей он был. Помню, что бил в правую сторону, иногда чередуя с ударами ног. Помню, что кто-то бил её рядом.

Она сползла с борта сама и унесла половину планширя.

Лодка осталась на воде.

Тогда пришла последняя.

Она была не такая.

Это я понял до того, как разглядел. По воде.

Вода перед ней не вспухала. Она шла под поверхностью, и поверхность оставалась гладкой — только вытягивалась в длинный ровный горб. Как ткань над коленом.

Длиннее прочих раза в полтора. Уже в плечах. Кожа без заплат — гладкая, тёмная, сплошная.

И конечности не те. У обычной в передней четыре сустава, я считал их на разделке той осенью и знаю. У этой я не сумел сосчитать вовсе. Она сгибалась не в определённых местах, а по всей длине.

Она взяла соседний борт с ходу, не выныривая. Просто прошла вдоль лодки и утянула её вниз за один длинный ровный ход.

Лодка ушла целиком. Через несколько ударов сердца всплыли лишь вёсла, а вода окрасилась в алый.

Мы били в неё всем, что осталось.

Три станка успели развернуться. Мой был один из них. Болт вошёл в горб и вышел — я видел, как он вышел с другой стороны, и это ничего не изменило.

Торкель метнул. Гарпун соскользнул с гладкого тела твари.

Она взяла второй борт тем же ходом. Потом третий, и на третьем закричали.

По цепочке передали с головы: не бить в неё. Уходить с прохода.

Уходить было некуда. Проход стал шириной в одну лодку.

— Вёсла на лёд! — крикнул Асгейр. — Отжимайтесь от кромки, не гребите!

Мы отжимались. Восемь вёсел упёрлись в лёд, лодка пошла боком, скребя днищем по подводному краю поля, и этот звук я запомнил лучше всего, что было в тот день.

Она взяла ещё один борт по дороге. Тем же длинным ровным ходом, без всплеска.

Кассий встал на носу головной лодки.

Он не поднял рук и ничего не сказал. Просто стоял и смотрел в воду.

Вода между ним и тварью вздрогнула.

Горб под поверхностью сбился. Ровный ход сломался.

Она развернулась и попыталась уйти в глубину, под поле, и вдруг взорвалась изнутри.

Я видел, как Кассий сел, — не опустился, а сел сразу, как садятся, когда ноги перестают держать.

Потом стало тихо, и в тишине оказалось, что всё уже кончилось.

Мы вышли из прохода к вечеру.

Считать начали, как только встали.

Сорок восемь бортов. Ушло шесть.

Накануне вечером я насчитал шесть бортов, с которых не видно ни одного станка. Это были не те, о которых я думал. Совпало только число.

Три из шести несли станки. Ещё один станок разбило льдиной о планширь при развороте — не тварью, льдиной, и мне почему-то было важно, что именно льдиной.

Двадцать два станка.

Болтов у меня осталось три. Ещё четыре я выгреб с днища целыми, два — с расщепленным древком.

Семь на весь лёд впереди.

Из воды подняли тридцать одного человека. Их растёрли жиром, завернули во что нашлось и рассадили по трое между гребцами, чтобы грелись чужим теплом. Двое к ночи всё равно умерли.

Двадцать с небольшим человек на борт.

Шесть бортов.

Я начал умножать и остановился.

За всю осень посёлок потерял двадцать одного. Каждого назвали по имени. Каждое имя я знаю до сих пор.

Здесь имён не будет. Здесь будет число.

Его кто-нибудь скажет вслух дома, и оно окажется больше, чем весь наш посёлок помнит за поколение.

Одно имя у меня было.

Я подошёл к Асгейру и назвал ему имя. Ульрик из дома Хальвара. Асгейр кивнул и записал углём на банке, потому что бересты у него с собой не было.

К ночи на этой банке было четырнадцать имён — только с наших бортов и только те, кого хоть кто-то знал лично.

Бродир пришёл, когда стемнело.

— Кольгрим цел, — сказал он