Погрешность - Э. Шрайбер

— В четырнадцать.

— В четырнадцать, — согласился Бродир. — Я сам расскажу всё его матери. Не ты.

Я хотел возразить и не стал.

Он тоже это заметил и ничего об этом не сказал, и я был ему за это благодарен.

Кассий сидел на дне головной лодки, привалившись к борту, и держал в руках кружку, которую ему кто-то дал.

Кружка была пустая. Он держал её так, будто в ней что-то есть.

— Такой я не видел, — сказал он.

— Совсем?

— Совсем. Обычных я видел в трёх местах. Эту — нигде. — Он поставил кружку на доски. — Это плохо не потому, что она страшная. Это плохо потому, что я думал, будто знаю, чего ждать.

— Ты её убил.

Он смотрел на воду.

— Одну. Их там больше одной, и теперь, возможно, они знают, что я умею.

Он замолчал, и я не стал спрашивать, что именно он умеет.

Я решил спросить об этом дома. Я и про льдину решил спросить дома.

Список того, о чём я спрошу дома, становился длиннее, и в тот вечер я впервые подумал, что дом — это очень далеко, а список растёт с каждым днём.

Ольгерд обходил станки.

Ночью он всё-таки поспал часа три, и теперь снова не собирался ложиться.

— Двадцать два, — сказал он, вернувшись. — Из них четыре я бы в бой не выпустил.

— Значит, восемнадцать.

— Значит, восемнадцать. — Он сел рядом. — На сорок восемь бортов.

Мы посидели молча.

Белая полоса впереди никуда не делась. Она лежала поперёк всего, и до неё оставалось полдня хода, и мы дошли бы до неё сегодня, если бы не проход.

— Завтра высадка, — сказал Ольгерд.

— Знаю.

— Я думал, будет хуже.

Я посмотрел на него. Он говорил всерьёз.

— Шесть бортов, — сказал я.

— Шесть из пятидесяти четырёх, — ответил он. — Их было столько, что я перестал смотреть по сторонам. Я думал, мы там и останемся все.

Он был прав, и от этого не становилось легче ни на волос.

Я лёг у станка и слушал воду.

Она была другая, не такая, как вчера. Тяжелее. Между льдин она ходила медленно, вязко, будто устала не меньше нашего.

Двадцать два станка. Восемнадцать рабочих. Сорок восемь бортов. Семь болтов у меня.

Четырнадцать имён на банке — и сколько-то на других лодках, которых я не считал.

Числа сходились. Спокойнее не становилось.

Я заранее знал все числа и всё равно считал, чтобы успокоиться.

Утром надо было выгружаться на лёд.

Глава 39. Начало.

Кромка оказалась не тем, чем я её считал.

Издалека она читалась как стена. Белая полоса поперёк всего, ровная, без просветов, — я со вчерашнего дня смотрел на неё и достраивал ей высоту.

Высоты не было.

Лёд лежал вровень с водой. А поверх него, полосой шириной в полсотни шагов, лежала крошка.

Мелкая, как просо. Битая, перетёртая, наметённая подушкой — по колено у края, по щиколотку дальше. Она не держала и не проваливалась. Она подавалась.

Мы вошли в неё носом, и лодка не встала. Она въехала, как въезжает полоз в рыхлый снег, и остановилась сама.

— Всё? — спросил кто-то сзади.

— Всё, — сказал Асгейр.

Швартоваться было не к чему.

Ни камня, ни столба, ни коряги. Лёд, крошка и снова лёд, и так до самого края света.

Асгейр решил это раньше, чем я успел удивиться.

— Колья! — крикнул он. — По два на борт, наискось, шляпкой от воды! Кто вобьёт стоймя — тот пойдёт вплавь за своей лодкой.

Кольев везли триста штук. Я знал это число ещё с погрузки и до сих пор не понимал, зачем их столько.

Теперь понял.

Их били кувалдами в лёд, разгребя крошку до твёрдого, наискось от берега — так, чтобы натянутая верёвка тянула кол в лёд, а не из него. Каждый кол уходил на локоть с четвертью.

Лёд был не как речной. Он не кололся, а мялся под остриём, и звук от удара шёл глухой, будто били в мешок с песком.

По крошке нельзя ходить.

Это выяснилось за первый десяток шагов. Нога уходит, крошка смыкается над сапогом, и вытащить её можно только вверх, а так ходить — это лишнее время и силы на каждом шаге.

Кассий пошёл первым и прошёл всю полосу до твёрдого льда, достаточно быстро.

Я посмотрел на его следы и поначалу не понимал, что не так, пока не дошло.

Он не поднимал ног. Он их волочил.

— Не выдёргивайте ноги, — крикнул он нам, немного вернувшись. — Идите, как бы не разжимая ног друг от друга. Крошка не держит, но и не хватает, так будет проще передвигаться.

К вечеру так шли все, и это было немного похоже на то, как ходят старики.

Разгружались мы до темноты.

Груз шёл на руках. Волокуши связали из вёсел и запасных досок — на одну ложилось столько, сколько тянут четверо, и не больше, потому что по крошке полоз не идёт, а пашет.

Я работал наравне со всеми, пока Ольгерд не поймал меня за плечо.

— Иди к станкам.

— Успею.

— Не успеешь. — Он смотрел мимо, на лодки. — Я всю ночь думал, какие снимать. Один не решу.

Станков было двадцать два. Боеспособных — восемнадцать.

Станина крепится к носовой балке четырьмя нагелями и стягивается изнутри. Снять её можно. Поставить обратно — тоже, если найдёшь, куда.

Мы сняли шесть.

— Почему шесть? — спросил Кольгрим. Он подошёл, когда мы разбирали третий, и остался.

— Потому что на одну волокушу ложится один станок и ни куска груза сверх, — сказал Ольгерд. — Шесть станков — шесть волокуш. Двадцать четыре человека, которые не понесут ничего другого.

— А если восемь?

— Тогда тридцать два человека, и мы можем взять не достаточно еды.

Кольгрим подумал.

— Понял, — сказал он.

Болты Ольгерд собрал по всем бортам ещё на воде. Целых оказалось двести четырнадцать.

Сто