Погрешность - Э. Шрайбер

От человека, от волокуши, от воткнутого шеста — тени поднимались в воздух и таяли в темноте где-то на высоте человеческого роста.

Так я и уснул.

Под утро я нашёл трещину.

Она шла вдоль нашего хода, узкая, в палец шириной, и из неё пахло.

Я знал этот запах. Так пахла мёртвая вода.

Внизу, под льдом, и вправду стояла вода, подсвеченная снизу тем же фиолетовым светом.

Мёртвая вода шла по этим каналам. Я ещё немного прошелся вглядываясь в лёд и заметил такие же маленькие ручейки, они текли в сторону берега.

Я сказал об этом Кассию.

— Знаю, — ответил он. — Так она и попадает из аномалии в море.

Шли все вместе.

Конунг предлагал послать вперёд десяток и ждать. Бродир не согласился, Кассий его поддержал.

Мы не знали ни сколько их там, ни где именно край. Оставлять шестьсот человек позади, на светящемся льду, было нечем оправдать.

Свет усиливался сначала медленно, а потом резко стал ярче, как-будто кто-то переключил яркость.

Кассий поднял руку, и колонна встала.

— Здесь, — сказал он. — Дальше не идём.

— Далеко ещё? — спросил Бродир.

— Шагов двести.

Впереди был всё тот же лёд. Ни провала, ни тени, ни края — ничего, что можно увидеть глазом. Он назвал число так, как называют глубину под килем: без сомнения и без объяснения.

Лагерь ставили быстро и криво.

Волокуши в круг, раненых внутрь, шесть станков в противоположную сторону от места, откуда шёл свет. Бродир развёл людей по местам раньше, чем кто-либо попросил, и ни разу не повысил голоса.

Вперёд пошли малым числом.

Восемь человек: Кассий, конунг, Рагнар, Бродир, Торкель, двое из южных, чьих имён я не знал, и я.

— Зачем вам я? — спросил я.

— Ты хорошо соображаешь и замечаешь детали, которые другие бы упустили, — сказал конунг. — Мне нужен такой человек.

Он сказал это без похвалы, тем же голосом, каким сказал бы «мне нужна верёвка».

Позади остались шестьсот с лишним человек, которые могли работать руками, и восемьдесят с лишним с ранениями, кого-то несли на волокушах.

Эти двести шагов лёд горел под нами так, что долго смотреть под ноги было уже больно, и мы шли, стараясь глядеть только вперёд.

Потом лёд кончился.

Она была огромная.

Все резко остановились, в том числе и я.

И я начал считать, потому что больше делать было нечего.

До противоположного края, если верить глазу, было шагов триста. Я прикинул расстояние по краям.

Значит, кругом — около тысячи.

Тысяча шагов. Столько я прохожу от дома до мастерской и обратно, дважды.

Края были рваные.

И оплавленные.

Я провёл пальцем по натёку. Он был не скользкий. Он был шершавый, как обожжённая глина.

Вниз она уходила так, что дна я не увидел.

Стенки шли не отвесно, а уступами — рваными и с оплавленным краем, ступень за ступенью, и каждая следующая была виднее предыдущей, но там где свет достигал своего пика, не было видно ничего.

Свет шёл снизу, из центра провала.

Ровный. Без мерцания. Фиолетовый и до того чистый, что все остальные цвета рядом с ним казались грязными — снег, кожа, одежда, лица.

Я поднял руку и посмотрел на неё. Она была лиловая с зелёными тенями.

— Как думаете, сколько до дна? — спросил Бродир.

Никто не ответил.

Я бросил вниз обломок льда — тот, что откололся у меня под коленом.

Он летел долго. Я считал.

На двенадцатом ударе сердца он перестал быть виден. Звука не было ни на двенадцатом, ни после.

Я считал до сорока, потом сбился, потому что понял, что уже не считаю, а просто смотрю.

Она была, по своему, красива.

И уродлива одновременно. Рваная, обожжённая, неровная, как рана, которую не зашили. Смотреть на это было неприятно, как неприятно смотреть на чужое увечье.

Но при этом её вид был завораживающий.

Я стоял и не хотел отворачиваться, и тут вспомнил слова Кассия, что он сказал ночью.

Я заставил себя смотреть на неё иначе и стал анализировать.

Не было пара, но явное тепло поднималось снизу. Над водой в мороз стоит пар, над полыньёй — столбом. Здесь ничего не поднималось, хотя снизу шёл свет и тепло, а значит, что-то там было тёплое или можно считать таковым.

Не было звука. Я бросил второй обломок, крупнее первого, и опять ничего не услышал.

И не было ветра, хотя должен быть перепад давления в таком месте. На открытом льду ветер шёл весь день, а над ямой он кончался — я видел, как позёмка доходит до края и останавливается, словно упирается в стену.

Три вещи, которые, по логике, должны присутствовать в таком месте, но их нет.

Я сложил их и получил то, что этого не может существовать. Или оно кем-то создано. Не выросло само, не намёрзло, не провалилось.

Отвернул меня Торкель. Просто взял за плечо и потянул назад, на два шага от края.

— Хватит, — сказал он.

Я посмотрел на него и увидел, что он на бездну не смотрит вовсе. Стоит вполоборота.

— Ты не смотришь.

— Я смотрел, пока ты считал, — сказал он. — Насмотрелся, хватит.

Кассий обошёл край дальше, чем я, и вернулся с двумя вещами.

Первая: с северной стороны есть уступ, широкий, шагов в сорок, выдающийся над самой ямой. Единственное место, откуда можно работать не с краю.

Вторая: лёд там должен быть тоньше.

Я спросил про уступ.

— Сорок шагов — это ширина. А длина?

— Шагов двадцать пять. — Кассий показал руками, как он лежит. — Дальше обламывается.

— Двадцать пять на сорок. — Я посчитал. — Полсотни человек должны поместиться, если драться.

— Пятьдесят и надо.

— А остальные?

— А остальные шестьсот стоят на большом льду и не дают этим пятидесяти умереть, — сказал он.

Он сказал это так буднично, что я не