Погрешность - Э. Шрайбер

Это я видел ещё отчётливо, потому что стоял к нему близко: белки́ налились цветом, как наливается железо в горне.

Кассий взял меня за плечо.

— Идём.

— Куда?

— К уступу. Пока она отвлечена.

Нас было пятьдесят.

Бродир, Ольгерд, Кольгрим, Торкель — все четверо пошли с нами, и я не знаю, кто их успел отобрать и когда.

Станок дотащили только один.

Пять остались в свалке — тех, кто их волок, развернули на бой, и мне никто не доложил, живы стрелки или нет.

Ольгерд и ещё трое тащили станок рядом.

— Шесть болтов, — сказал он мне на ходу. — Всё, что есть.

— У меня два.

— Твои не подойдут. У тебя короткие.

Я успел забыть, что делал их сам, и под свой личный станок, и что тот станок остался в лагере.

Два болта, которые никуда не годятся, я протаскал с собой всю дорогу.

Потом мы встали, и я обернулся, и увидел всё.

Бой шёл близко. Ближе, чем мне хотелось: от нашего уступа до того места, где стоял конунг, было шагов сто пятьдесят, и видно многое.

Кассий расставил людей сам.

— Дуга, — сказал он. — Спиной к яме, лицом на лёд.

— А если снизу полезут? — спросил Бродир.

— Обязательно полезут. Там буду я.

Держать шестьдесят шагов от нас до дуги. Пятьдесят человек на неё — это меньше, чем нужно, и Бродир сказал это вслух, и Кассий ответил, что больше и требуется.

Мне он сказал другое.

— Ты стоишь при мне. Пять шагов, не дальше. Если отойдёшь — я тебя не прикрою.

— Что мне делать?

— Надеюсь, что ничего не потребуется.

— Я могу драться.

Он посмотрел на меня в первый раз за всё это время.

— Можешь, — сказал он. — И там ты один из шестисот. А здесь ты один, кому я могу довериться.

Я не нашёл, что ему ответить, и это был, пожалуй, самый честный ответ.

Работа у меня всё-таки нашлась, и оказалась она чёрной.

Кассий расчищал лёд. Не рукой — ногой, коротким скребущим движением, и получалось у него плохо, потому что смотреть под ноги ему было некогда.

Я взял у Ольгерда топор и стал делать это за ним.

Нужно небольшое углубление, куда можно будет положить шар. Потом он показал пальцем, где нужно углубление, и я вырубил углубление — с ладонь, ровное, чтобы шар не покатился.

— Глубже, — сказал он.

Я углубил.

— Ещё.

— Куда ещё?

— Пусть он лучше утопится целиком, чем скатится вниз.

Я углубил ещё, и он больше ничего не сказал, и я понял, что попал.

Работа была нехитрая, и я был ей рад до неприличия. Пока рубишь лёд, ты не смотришь ни в яму, ни на дракона.

Когда я разогнулся над последней зарубкой, бой уже шёл.

Конунг шёл почти в сотне шагов от твари и бил оттуда.

Я видел взмах и видел, что полетело в сторону твари. С клинка сорвался и полетел разрез: длинная полоса огня, шириной в человека, прошла сотню шагов и легла твари поперёк морды.

За первой вторая. За второй третья.

Тварь мотнула головой и пошла на него.

Она шла, а он бил — раз за разом, всё в ту же точку. Она мотала головой и не останавливалась.

Чем ближе она подходила, тем лучше я видел, что он почти ничего ей не сделал.

Были лишь опалены. Чешуя почернела и свернулась.

Тридцать шагов. Двадцать.

На десяти он пропал, как в тот раз.

Я смотрел прямо на него и не увидел ни рывка, ни шага, ни размытой полосы — он был, и его не стало, и он был уже у неё на морде с воткнутым в голову мечом.

Меч вошёл на треть.

И тварь ударила в него лапой.

Удар был столь быстрый, что я заметил его лишь в самом конце. Я увидел, как конунг летит, и как он бьётся об лёд, и как встаёт — сразу, так как обычно встаёт человек, что просто оступился на ровном месте.

Дальше пришли его люди.

Они окружили её и стали бить по сочленениям лап. Не по телу, не по шее — в те места, где у неё сгибались ноги.

Били по двое и по трое, старались бить в одно место, меняя друг друга. Это было похоже не на драку, а на работу артели.

Заднюю левую взял Рагнар.

Он бил в сустав, и с каждым ударом то, что ещё оставалось на нём кожей, вздувалось. Потом начинало гнить, а затем и вовсе слезать.

Это было быстро — быстрее, чем гниёт что бы то ни было. Каждый новый удар ложился уже в мясо, которого перед этим не было видно.

Дракону это явно не понравилось.

Он крутанулся всем телом и ударил хвостом.

Рагнара впечатало в лёд и подбросило — на человеческий рост. В этот миг пришёл второй удар.

И Рагнар полетел.

Больше сотни шагов, низко и ровно, иногда задевая лёд и прокручиваясь в воздухе, и упал он уже недалеко от нас.

Хруст был такой, что я услышал его от уступа.

Я не понял, что именно хрустнуло. Лёд или сам Рагнар.

Он поднялся.

Не сразу и не легко. Но поднялся, и пошёл, и на третьем шаге уже побежал.

Он ускорялся всю дорогу.

Шагов через сорок его силуэт смазался по краям — так смазывается спица в колесе, когда телега идёт под уклон.

Ещё через десяток он начал оставлять свои силуэты позади.

Я не знаю, как это назвать иначе. За ним оставались Рагнары — по одному через каждые несколько шагов, все в том же беге, каждый чуть бледнее предыдущего. А самого его на льду уже не было.

Он появился у той же лапы.

Меч он держал двумя руками, и удар шёл сверху вниз, в тот самый сустав, который уже разъело до кости.

Те, что бежали позади, растаяли, как тает мираж над летней водой.

Сустав не выдержал. Лапа отлетела в сторону.

Тварь села на обрубок и развернулась к ним.

Конунг ударил её пламенем в морду.

— Не сегодня, — прокричал он.

Потом он оскалился и пропал снова.

Дальше стало трудно смотреть.

Он появлялся меньше чем на удар сердца. У морды, то слева, то сверху, то справа и каждый раз в каком-то только ему известном порядке.

В