Погрешность - Э. Шрайбер

Тридцать одна на шестьсот с чем-то. Днём раньше я решил бы, что это неплохой расклад.

Теперь я знал цену, в которую нам обходится каждая тварь.

Торкель метнул свой последний гарпун и остался с пустыми руками.

Он подобрал топор у одного из мёртвых и встал на прежнее место — мертвому он уже не к чему.

Кольгрим доложил Ольгерду сам, не дожидаясь вопроса:

— Болты кончились.

— Как? Уже?

— Один остался. Кривой.

Ольгерд забрал у него кривой болт, посмотрел на него, вернул обратно.

— Значит, стреляй кривым.

Я оглядел тех, кто стоял с нами всё это время.

Из пятидесяти на ногах осталось тридцать восемь человек. Кто ранен, а кто нет, было не разобрать, почти все стояли измазанные в крови, кто в своей, а кто в чужой.

Я стоял над Кассием с двумя болтами, которые никуда не годились, и в первый раз за весь поход мне было по-настоящему стыдно, я считал себя бесполезным.

Ольгерд сказал мне сидеть и отдыхать, пока есть время.

Я сел на лёд у волокуши, и это было, наверное, первое, что я сделал за день без единой мысли и без лишних вопросов.

Я сидел и смотрел на купол.

Он был уже не на столько прозрачен, как по началу, когда только опускался. И он держался.

Я подумал, что вот теперь всё зависит от того, сколько простоит эта, казалось бы, тонкая плёнка. И что как конунг собирается вообще справляться с тем количеством тварей, которое вылезут оттуда, когда он опустит этот купол.

Под куполом что-то двигалось.

Я видел это со своего места: у самой плёнки, изнутри, что-то большое подходило к ней, ударялось и отходило, и снова, и снова, и каждый раз плёнка на этом месте прогибалась и выпрямлялась обратно.

Прогибалась она меньше, чем я мог ожидать.

Но выпрямлялась медленнее, чем мне хотелось бы. Я смотрел на это долго и не сумел решить для себя, плохо это или нет. Прогибается — не рвётся, значит, хорошо, но всё равно недоверие оставалось.

И тут же поймал себя на другом.

Кассий сказал: однажды ты откроешь его, а он не встанет обратно. Может, на пятидесятый раз. Может, на третий.

Мы поставили его сегодня.

Значит, счёт уже начался, и первый раз мы уже потратили.

Глава 43. Долг

Бой ещё не кончился. Но уже выдохся.

Это разные вещи, и до того дня я не понимал разницы, ведь мать, когда рассказывая саги, часто так говорила.

Большинство тварей уже добивали, и это выглядело уже не как бой, а скорее как работа, которую никто не хочет делать, но доделать нужно.

Последних добивали уже просто наваливаясь всеми, кто мог стоять на ногах.

Трое по очереди отвлекали на себя, остальные били с боков и со спины, и так потери сократились к минимуму. Ольгерд поставил этот порядок где-то в середине боя, и оно работало, и так стали делать и остальные. Я потом долго думал, почему до него не догадались раньше: это же было очевидно. Но, похоже, очевидным это казалось только мне — тому, кто до этого дня в боях-то не участвовал.

Догадались. Просто раньше не было столько времени и людей, чтобы что-то придумывать, — так я объяснил это для себя.

Ольгерд сказал, что нужно собираться всем вместе и нужно поставить лагерь, пока светло.

Светло было и так — лёд под ногами всё ещё отдавал слабым светом, хотя куда меньше, чем вчера. Но, я думаю, он имел в виду другое.

— Кассия тащить в четвером, так будет проще, — сказал он.

Мы взялись.

Отходили не строем. Строй больше был не нужен, и держать его было незачем.

Мы шли к своим — к тем, кто охранял раненых и стоял кучей в двухстах шагах от ямы. За эти два дня я уже не считал, что двести шагов — это близко. Особенно когда лезут твари, а до основных сил ещё далеко.

Волокушу с Кассием двое тащили за веревки, двое толкали сзади.

Тащить её пришлось в четвером — по той причине, что теперь почти всё пространство вокруг ямы было посыпано мелкой крошкой от взрыва, и по ней полоз уже не шёл так хорошо, как по льду.

Мы шли не спеша, ведь спешить особо было не за чем.

Я держался у левого края волокуши и смотрел, чтобы Кассий не скатился с волокуши. Смысла в этом не было никакого, ведь он лежал в ложе. Но я всё равно смотрел.

Впереди двое и сзади двое. Между волокуша. Все остальные — вразброд, и, кажется, никто особо уже не смотрел по сторонам: бои шли на приличном отдалении от нас.

Я оглядывал лёд по привычке.

Он был весь в тварях. Они лежали буквально повсюду, и было их столько, что я сразу отбросил глупую мысль посчитать, сколько же нам удалось убить.

Погибших, что были из нашего клана, уже начали стаскивать.

«Наконец-то твари кончились», — подумал я вслух.

Кольгрим шёл слева от волокуши и тащил станок ещё с двумя людьми. Кривой болт лежал в ложе, и Кольгрим его так и не выстрелил.

Торкель шёл с топором и молчал.

Бродир шёл позади и немного справа от меня.

Он всё равно оглядывался и считал головы, и я подумал, что это, наверное, что-то нервное.

— Сколько нас? — спросил он.

— Тридцать восемь.

— Было же пятьдесят.

— Было.

Он кивнул и больше ничего не спрашивал.

Она вышла сзади.

Я не знаю, откуда эта тварь выбралась. Может, притворялась мёртвой — я уже и этому бы не удивился. Уже после мы осмотрелись, и никто не смог найти место — ни расселины, ни следа крови на льду там, где она могла бы лежать раненой.

Её успел заметить только Бродир, который шёл и постоянно оглядывался.

Я успел почувствовать лишь толчёк и увидел уже спину Бродира.

Он оттолкнул меня в сторону, шагнув на моё место, и встал там, где стоял я, и это произошло быстрее, чем я успел моргнуть.

Я упал на бок и смотрел со льда снизу вверх.

Тварь была уже в прыжке.

Она схватила его сверху, и пасть сомкнулась не на плече и не на руке.

Она схватила его от шеи вниз, поперёк, захватив половину груди.

Я услышал, как это звучит, и с тех пор долго не мог слышать, как рубят мясо на колоде.

Он не