Погрешность - Э. Шрайбер

Двести человек, которые остались, не видели ничего.

Они спрашивали, что случилось и как прошло. Осторожно, поодиночке, не у Ольгерда и не у Кольгрима, а у тех, кто помоложе и кто охотнее расскажет.

Спрашивали не то, что нужно. Про тварей, про Кассия. Обсуждали историю с драконом и конунгом, и правда ли конунг рубил голову полдня.

Про то, сколько нас не вернулось, не спросил никто.

Они и так это видели, но почему-то никто не посчитал нужным спросить.

Кассий заговорил в тот вечер первый раз за два дня.

Он подошёл к нашему костру. Садился он забавно, как человек, что не привык много ходить и решил походить по горам весь день, а на следующий день не может ни согнуть, ни разогнуть ноги.

— Те, кто здесь оставался, — сказал он. — Они смотрели в воду?

— Да, дозор шёл непрерывный. Шесть дней.

— И?

— И ничего, ни твари, ни рыбы.

Кассий кивнул и больше не стал ничего спрашивать. Он смотрел за кромку, туда, где уже темнело.

Я ушёл к своей лодке и смотрел на банку, на которой углём было четырнадцать имён.

Уголь размазало. Ветер и крошка, и то, что дерево на морозе живёт своей жизнью.

Разобрать можно было лишь девять.

Я взял уголёк из костра и постарался обвести все четырнадцать заново, а потом сел и стал дописывать остальных.

Торкель подошёл, когда я начал второй десяток, и называл имена, которые обещал.

Имён, которые я знал, оказалось двадцать девять.

Я написал все двадцать девять. Дальше начинались люди, которых я видел каждый день и не знал, как их зовут, и с этим мне помогал уже Торкель.

Писал я долго. Банка кончилась раньше имён.

Тогда я перешёл на борта и стал исписывать их, и Асгейр меня не остановил, хотя всё видел.

Кольгрим подошёл, когда я уже дописывал.

Постоял, посмотрел, как я вожу углём, и сказал:

— На моей лодке тоже есть банка.

— Я знаю.

— Я плохо пишу углём.

Он сказал это без всякого стыда, просто как называют размер сапога.

Я взял уголёк и пошёл с ним.

Имён у него оказалось девятнадцать, и все девятнадцать он назвал друг за другом по памяти. Первым он назвал Бродира.

— Ты их всех знал? — спросил я.

— Всех, и их жён, и матерей, которым мне придётся смотреть в глаза, — сказал Кольгрим.

Вышли мы уже на следующее утро.

Сорок семь бортов на немногим больше пятисот человек. Мы не могли оставить лодки, и на каждой оставили лишь необходимый минимум, и поэтому грести пришлось практически всем, из-за чего пришлось делать привалы по дороге чаще.

Двадцать два станка загрузили обратно все до одного. Ольгерд проверил каждый, сказал, что четыре можно выбросить, и сам же велел грузить и эти четыре.

Кассий забрался на корму сам и грести даже не пытался.

Сам отход я запомнил плохо.

Море было спокойным. Ни шторма, ни зыби, ни туч.

Ночью было хорошо видно звёзды.

Я лежал на дне лодки, между двумя мешками, и смотрел вверх, и звёзды усыпали всё небо. Я давно привык к этим звёздам: тут не было тех созвездий, что были в моём прошлом мире. Хотя я дольше привыкал к двум лунам. Они всегда шли с двух противоположных сторон и на моей памяти ни разу не пересекались. Хотя в одной из маминых саг говорилось, что такое случается.

Первый наш день прошёл в молчании.

Люди спали прямо во время гребли, и старшие на лодках ходили и будили их. Все устали, но никто не возмущался, все хотели поскорее вернуться.

Я тоже засыпал, но всегда просыпался сам, оттого, что иногда было уж слишком тихо, не было даже ветра, как это бывает перед штормом, но туч не было нигде, и это обнадёживало.

За четыре дня туда я привык к тому, что на воде всё время кто-нибудь чего-нибудь боится, делает или говорит о чём-то. Сейчас все гребли молча и лишь единицы переговаривались.

На второй день Кассий заговорил первым.

Он перебрался ко мне на нос, туда, где раньше стоял станок, и сел, привалившись к борту.

— Я знаю, что ты хочешь меня о многом спросить, — сказал он.

— Хочу и уже давно.

— Спрашивай. Но сначала ответь на один мой вопрос, и от твоего ответа будет зависеть, как я отвечу на твои.

Я подобрался.

— Спрашивай.

— Что ты решил делать со своей бедой? — Он смотрел не на меня, а на воду. — Жить с ней дальше как живёшь. Или пытаться решить.

Я не стал тянуть.

Я думал об этом всю последнюю ночь у бездны, сидя рядом с волокушей, на которой он лежал, и додумал уже там, когда над куполом начало вставать солнце.

— Мне надо идти учиться, — сказал я. — В школу.

Он кивнул.

Не сразу и не быстро. Так кивают, когда человек сказал не совсем то, что от него ждали, но ответ тоже был верным.

— Правильно, — сказал он. — Ответы могут быть там. И если даже их там не окажется — само учение тебе всё равно нужно. Ты сейчас похож на человека, который научился строить, но при этом ни разу в жизни не держал в руках инструмент.

— Правда, куда идти, я не знаю.

— Зато знаю я. — Он повернулся. — Я и так собирался на юг. Мне нужен Безмолвный город, а он лежит за столицей соседнего королевства, ещё в паре месяцев пути от неё. И я буду не против твоей компании, дорога будет долгой, и ты всё равно не знаешь, как туда добраться.

— А что там?

— А там хорошая школа кулака, не лучшая, конечно, но близко. Я помогу тебе подготовиться. Может статься, ты попадёшь туда и даром — у них раз в год отбор, и те немногие, кто его проходит, могут учиться за счёт короны.

Он сказал это ровно, как говорят о деле, которое уже обдумано и похоже на то, что он уже продумал этот вариант.

— Идти нам, в лучшем случае... — Он немного задумался. — Года два.

Я решил, что ослышался.

— Сколько?

— Пара лет. — Он посмотрел на меня с некоторым удивлением. — Ты же видел карту. Ту, что я показывал на совете, — ты думал, я не заметил? Я думал, ты уже всё