Погрешность - Э. Шрайбер

— Как?

— Он оттолкнул меня, когда тварь, которую никто не успел заметить, кроме него, прыгнула, — сказал я. — И встал там, где стоял я.

Дальше объяснять не пришлось.

Эйвинд заговорил первым после долгого молчания.

— Я продолжал работать в мастерской, — сказал он. — Ты не думай, я ничего не переставлял.

— Я и не думаю.

— Переставил только точило. Оно стояло у окна, а свет с той стороны идёт до полудня, дальше нет. — Он пожал плечами. — Брин ставил его туда, потому что вставал затемно. Я так рано не встаю.

Я смотрел на него и не мог сообразить, что меня насторожило.

Потом сообразил.

Он сказал «Брин ставил», а не «оно там стояло». Так говорит тот, кто видел, как ставили.

— Ты его знал, — сказал я.

Эйвинд посмотрел на Сигрид. Сигрид посмотрела на него и не стала помогать.

— Скажи уже, — сказала она. — Ты столько лет собирался вернуться.

Он рассказал.

Как он работал подмастерьем у Брина: пришёл в двенадцать, ушёл в восемнадцать. И сколько было подмастерьев до него, он не знал — Брин об этом не говорил ни разу.

Шесть лет он делал то же, что делал я. Замки, петли, черенки, обрезь. Носил работу. Забирал переделанное.

— Он не ругал, — сказал Эйвинд. — Ни разу за шесть лет. Просто молча брал и переделывал.

— Знаю, — сказал я.

Он покрутил в пальцах ложку.

— В восемнадцать я спросил его прямо. Стану ли я мастером или нет. Я весь последний год к этому шёл, он уже давно не переделывал за мной работу.

— И что он ответил?

— Ничего.

Эйвинд поставил ложку.

— Он взял мою работу и стал её переделывать. При мне. Молча.

В ту же ночь Эйвинд ушёл с лодкой Чёрного Плёса, которая стояла у нас три дня и уходила домой.

Ему было восемнадцать. Он не сказал никому, кроме сестры. И то — даже сестре сказал так, что она поняла только к утру.

— Я думал, вернусь через год, — сказал он. — С чем-нибудь. Чтобы было что показать.

— И?

— И не с чем было возвращаться. — Он усмехнулся, но невесело. — Сначала было стыдно. Потом стало далеко.

Мать нашла его через четыре года, когда погиб их отец, и её тоже ничто не держало больше в посёлке. Он женился в Чёрном Плёсе на восьмой год. И мать ушла уже с моим отцом назад.

У него осталось двое детей, оба взрослые, оба остались там. Лодка, доля, двор на отшибе. Тридцать лет.

— Он каждую зиму говорил, что весной поедет к сестре, — сказала Сигрид. — Раз по тридцать за весну. Это даже немного надоело.

— Я не мог придумать, с чего начать.

— Так с чего угодно.

— Тебе легко говорить.

Мать слушала это молча, и я в первый раз за вечер посмотрел на неё как следует.

Она не злилась. Она смотрела на брата так, как смотрят на вещь, которую считали потерянной и всё равно не могут поверить, что нашли.

— А приехал на помощь? — спросил я.

— Да, и не совсем. До меня дошло, что Брин ушёл куда-то, — сказал Эйвинд. — Я тридцать лет откладывал этот разговор, а потом мне сказали, что откладывать его больше не имеет смысла.

Он помолчал.

— Я поэтому и с кланом пошёл. Мне сказали — съезд, беда, помощь. А я думал только про мастерскую.

Я вытащил из-за пояса нож и положил на стол.

Эйвинд отдал его на причале перед выходом и сказал только: «старый, ещё оттуда». Тогда я не стал спрашивать.

— Оттуда — это откуда?

— Из Чёрного Плёса, — сказал Эйвинд. — Первое, что я купил, когда стал получать долю. Мне было двадцать. Я тогда решил, что раз у меня ничего нет, то пусть будет хотя бы нож свой.

Он подвинул его обратно ко мне.

— Он тридцать лет резал мне верёвку и рыбу. Ничего геройского, о чём ты мог бы подумать.

Эйвинд посмотрел на нож и ничего не сказал.

Потом выпрямился и посмотрел на меня прямо.

— Скамья у окна.

— Что скамья?

— Низкая, с косым вырезом слева. Она ещё цела?

Я знал эту скамью. Я семь лет ставил на неё ногу, когда строгал что-то длинное.

— Вроде целая.

— Моя, — сказал Эйвинд. — Первое, что он взял и не переделал. Я потому и помню.

Я сидел и думал не о скамье.

Я думал о том, что Брин ничего не выбрасывал.

— Эйвинд, — сказал я. — Он тебе не ответил не потому, что ты плохо работал.

Я сказал это раньше, чем сообразил, что говорю.

— Он и мне не отвечал. Семь лет. Я спрашивал его по-разному.

— И что ты решил?

— Что он просто не умеет объяснять и ему проще показать.

Тогда я и вспомнил оговорку Брина.

Про то, что фейри устроены иначе. Не через врата. Сорок лет подмастерьем и шестьдесят мастером.

Я тогда решил, что это присказка. Что старики любят пугать сроками.

Шесть лет.

Эйвинд подошёл к нему на шестой год и спросил, будет ли он мастером. По счёту Брина это был даже не вопрос. Это был мальчишка, который отработал шестую часть срока и захотел ответа.

И Брин, наверное, просто не понял, о чём его спрашивают.

Я повернулся к Кассию.

— Когда была последняя крупная война?

Он не удивился.

— Сто пятьдесят лет назад. Может, чуть больше.

Я кивнул и стал считать.

Брин обронил мне однажды, вскользь, что счёт у него остановился на нуле сто восемь лет назад. Тогда я не обратил на это внимания.

Сто восемь. И до того — сорок подмастерьем и шестьдесят мастером, если он говорил про себя.

Сто пятьдесят и двести с лишним — это не один век. Думаю, для тех, кто живёт столетиями, это чуть ли не соседние года.

Я посмотрел на Кассия. Кассий смотрел в миску.

Осенью я видел через окно, как они спорили в мастерской. Слов я не слышал. Брин стоял ко мне спиной, а Кассий говорил и ушёл, не договорив.

Кассий доел и отставил миску,