Погрешность - Э. Шрайбер

больше, чем в доброго мастера. Не потому, что ты чем-то хорош, а потому что у тебя нечему держать. И при этом ты каждый день на работе и каждый вечер здесь, и ты опустошаешь себя досуха, потому что иначе тебе плохо.

— Я это делаю не только ради тренировки.

— Ты это делаешь, чтобы жить как нормальный человек. — Кассий бросил прутик. — И тренируешь при этом и каналы, и врата, каждый день, не зная об этом. Вот от этого и такая вмятина.

— У всех же так.

— Нет. — Он покачал головой. — У человека с первыми вратами заслон закрывается, когда ему достаточно. Тот, кто хочет расти, лезет из кожи, чтобы вылить всё до дна и открыть заслон пошире. Это работа, и её делают через силу, и половина бросает.

— А я.

— А тебя никто не спрашивал. Тебе заливают полную бочку каждое утро, хочешь ты того или нет, и ты либо выливаешь, либо ходишь зелёный. Ты столько времени делал через день то, за что другие берутся раз в неделю и потом отлёживаются.

Хельга села на бревно рядом с ним. Рольф дожевал лепёшку и вытер руку о штаны.

Я стоял и складывал это заново, и оно складывалось в достаточно хорошую картину.

— Ладно, — сказал я. — Это ведь хорошая новость?

— И хорошая, и не очень.

— Начинай тогда с плохой.

— Чем больше кувшин, тем больше в него входит и тем больше надо вылить, чтобы он не переполнился. Ты растишь кувшин каждый день. Значит, каждый день тебе надо выливать больше вчерашнего.

Я понял сразу, и мне сразу стало холодно.

— То есть я вернусь туда, откуда начал.

— Вернёшься.

— Когда?

— Не завтра и не через год, — сказал Кассий. — Может, через десять лет. Может, через пять. Но вернёшься, и это будет не то, что было у тебя осенью. Осенью ты был мальчишкой с полным кувшином. Тогда ты будешь мужчиной с бочкой.

Я вспомнил первые недели.

Голова, которую держишь чуть ли не руками. Постоянная муть в глазах. То, как я не спал по трое суток и не уставал, а потом сел на пороге.

— Хорошо, — сказал я. — А второе?

— Против этого есть только одно, — сказал Кассий. — Тратить не понемногу, а как следует. Для третьих врат такие приёмы есть, они называются техниками, и их много. Одна техника может съедать за раз столько, сколько ты за день не выльешь.

— Так научи.

— Не могу.

Он сказал это просто, без всякого извинения.

— Я маг. Мои врата другие, и то, что я знаю про твои, я знаю со стороны. Мы с Хельгой можем научить тебя пользоваться силой — и то мы отчасти угадываем, потому что у тебя нет первых, и никто из нас не видел, как это работает у таких, как ты. Техникам третьих врат учат в школах. За тем ты туда и пойдёшь.

— Я думал, я иду туда, чтобы узнать про пролом.

— И за этим тоже. — Кассий пожал плечами. — Я думал, что третьи врата и умение ими работать дадут тебе лет пятьдесят спокойной жизни. Я не учёл того, что твой кувшин растёт быстрее, чем у всех, кого я видел. Пятьдесят лет превратились в пять или десять.

Мы помолчали.

— А хорошая новость? — сказал я.

— Хорошая та, что до школы два года дороги, и всё это время ты будешь заниматься практически каждый день.

Он встал с бревна и отряхнул снег.

— Ты не выучишь ничего особенного. Просто учить тебя некому. Но к воротам школы ты придёшь с третьими вратами, развитыми так, как их развивают лет за десять. И на отборе с тебя спросят не то, откуда ты, а то, что ты можешь.

Хельга подняла голову.

— Он пройдёт?

— Я не знаю, что там будет через два года, — сказал Кассий. — Но если бы отбор был завтра, я бы на него не поставил. А вот через два года, возможно.

Рольф стоял у забора и смотрел на нас всех по очереди, и я видел, что он не понял и половины.

— Так помогло-то? — спросил он.

— Помогло, — сказал я.

— Ну и хорошо.

Он полез в карман и достал вторую лепёшку.

Дальше зима пошла размеренно и быстро.

Утром мастерская, если Эйвинд пускал. Днём слова на дощечках. Вечером двор или берег, и вмятины на столбе, который пришлось перематывать дважды.

К концу зимы дощечек набралась уже целая гора, и я говорил короткими фразами, коряво и с чужим порядком слов, но Кассий говорил, что меня поймут.

Эйвинд начал платить мне за работу.

Я сказал, что это глупо: мастерская его, и даже если руки мои, то мы всё равно живём под одной крышей.

— Мастерская твоя, — сказал он. — Ты мне её отдал, а я лишь принял. Значит, за работу тебе как наёмному мастеру должны платить.

Спорить с ним было бесполезно ровно так же, как с матерью.

Я складывал это в мешочек и считал раз в неделю. Медь шла десятками, серебра к концу зимы набралась уже пара десятков монет, золота не было ни одной.

И выходило, что на два года дороги этого не хватит даже близко.

Хельга сказала на это, что у неё десять лет ушло, и чтобы я не выдумывал.

Кассий сказал, что деньги в дороге — его забота, а моя забота — прийти к воротам школы на своих ногах и не по частям.

А потом лёд у берега пошёл трещинами, и стало ясно, что до весны осталось недолго.

Глава 47. Так оно и будет.

Хельга ушла две недели назад.

Лодка была попутная, пришла из другого клана, поторговать, и стояла у нас уже несколько дней. Хельга собралась всего за час.

Мы с матерью пошли её провожать.

Я нёс её мешок до самой воды и всю дорогу думал, что надо что-то сказать.

— Ну… удачи. Не сломай там ничего, — сказал я в итоге.

— Не тебе меня учить, балбес, — сказала Хельга и улыбнулась.

Мы постояли ещё недолго, обнялись. Она ещё раз поцеловала мать в щёку и села на лодку. Лодка отплывала, и мы стояли ещё какое-то время, смотрели ей