Погрешность - Э. Шрайбер

Вот этого я совсем не ожидал.

Они никогда даже не разговаривали. Не ссорились — просто им нечего было сказать друг другу.

Сейчас они стояли плечом к плечу и вместе смотрели на нас. Когда увидели, что я смотрю на них, они улыбнулись и коротко помахали.

Зимой работы становилось больше, чем рук, а после похода рук стало меньше, и это было единственным, что я подумал в тот момент.

Свенн подошёл первым.

— Ну, как прошло?

— Ну… — протянул я.

Он посмотрел не на меня — на лодки.

— Сколько?

— Двадцать четыре, — сказал я. — Из шестидесяти.

Он лишь кивнул, но я заметил то, как его лицо слегка изменилось. Должно быть, он сейчас подумал о том, о чём и я немногим раньше.

Я заметил, как Рольф стоит и считает по пальцам, и я лишь ухмыльнулся. Я не стал называть ему цифру вслух — пусть сам посчитает.

Разгружать начали, не дожидаясь распоряжений.

Тащили всё подряд: станки, мешки, гарпуны, мешки тех, кого уже не было. Разгружали в основном те, кто ждал на берегу. Ольгерд попробовал расставить людей, и через десять шагов чертыхнулся, и бросил это дело.

— Пусть, — сказал он мне. — Само разберётся.

Торкель прошёл мимо меня с чужим топором в руке.

Он не стал помогать с разгрузкой, лишь немного постоял и поискал кого-то глазами. Затем обнял коротко и поцеловал жену и пошёл вверх по гальке, куда-то вглубь посёлка. Он знал, куда идти, и пошёл туда сразу, к дворам восточной стороны.

Я смотрел ему вслед, пока он не свернул.

Кольгрима я увидел, когда с разгрузкой уже закончили.

Он стоял между двумя вытащенными бортами, и вокруг него были женщины.

Их было десятка полтора. Стояли тесно и молча — не голосили, не хватали за руки. Просто ждали, пока он что-то скажет.

Дом Серого Паруса — двадцать дворов.

С его лодки я записал девятнадцать имён.

Я стоял в сорока шагах и не сделал ни шагу ближе.

Осенью, когда жгли отца, я стоял и хотел ровно одного: чтобы ко мне никто не подходил.

Я пошёл в мастерскую за табличками.

Обрезь Брин никогда не выбрасывал. Она лежала там же, где всегда, — в коробе под верстаком, распиленная и сложенная по длине.

Я выдвинул нижний ящик, потому что рука сама туда пошла.

Двадцать три дощечки лежали, как я их оставил. Верхняя вверх исписанной стороной, и на ней читалось «Польза».

Эйвинд работал здесь месяц и в этот ящик, похоже, не заглядывал.

Я задвинул ящик и взял чистое из короба.

Имена были на бортах изнутри, там, где я их дописывал, когда кончилась банка.

Уголь на морозе держится плохо. За четыре дня его смазало руками, спинами, мешками, и половину пришлось разбирать по вдавленным следам, чуть ли не на ощупь.

Я переносил их на дерево по одному.

С нашего борта. С борта Кольгрима. С третьего, где писал не я и почерк был чужой.

Некоторые я не смог разобрать вовсе. Тогда я звал кого-нибудь, кто оказывался рядом, и мы вместе пытались разобрать написанное.

Астрид нашла меня сама, когда уже стемнело окончательно.

Она не спросила, что я делаю. Постояла, посмотрела и села рядом на перевёрнутое ведро.

— Много?

— Не считал.

Я быстро пробежался по табличкам и посчитал.

— Со всех бортов сорок девять. Наших из них тридцать шесть. Остальные, похоже, из чужих кланов, просто кто-то тоже решил записать имена.

— Тридцать шесть, — повторила она.

— Из шестидесяти.

Астрид взяла у меня стопку и переложила её на колени, ровно, как перекладывают то, что теперь твоё.

— Списки я написала в тот же вечер, когда узнала, кто пойдёт, — сказала она. — Я знаю, кто ушёл, до последнего человека. Я не знала только, кто вернётся.

— Теперь знаешь.

— Теперь знаю. Чужие постараюсь отдать их старшим завтра, пока не разошлись.

Я ничего не ответил.

— Иди домой, — сказала Астрид. — Тебя ждут.

Кассия я позвал уже у самых дворов.

Он шёл медленно и, похоже, особо никуда не спешил, так как смотрел вообще куда-то в небо.

— Пойдём к нам, — сказал я. — Мать, говорят, готовила с того момента, как услышала рог.

— Я не хочу мешать.

— Ты не помешаешь. Я хочу, чтобы ты тоже посидел с нами.

Он посмотрел на меня как-то странно, но пошёл.

Дома было жарко.

Это было первое, что я почувствовал, и это оказалось невыносимо. Я две недели не был в тепле, и тепло взяло меня сразу, всего, и в глазах всё поплыло.

Я сел на лавку у двери и какое-то время просто сидел.

Мать ставила на стол, ей помогала Хельга, расставляя тарелки одной рукой, и ещё какая-то женщина лет пятидесяти, и её лицо я, кажется, уже видел.

Рыба, каша, ржаные лепёшки, солёное, кислое — всё, что было, и было явно больше, чем на один вечер. Я видел, что она готовилась не только сегодня.

Все уселись за стол: мать. Хельга. Эйвинд. Женщина лет пятидесяти, которую я вспомнил: она дала подзатыльник Эйвинду у причала. И Кассий, которого посадили ближе всех к очагу.

— Меня зовут Сигрид, я тогда не представилась, — сказала женщина и подвинула ко мне миску. — Ешь.

Я ел и первое время не мог говорить. Потом начал рассказывать и понял, что говорю плохо, — по тому, как Кассий часто меня поправлял.

Я всё перечислял по порядку и оттого думал, что говорю какую-то бессмыслицу. Четыре дня водой. Шторм. Лёд. Кромка. Гряда торосов. Бездна.

— Свет шёл снизу, — рассказывал я. — Изо льда. Всю ночь. А тени поднимались вверх и растворялись в ночи.

Хельга положила ложку.

— Звучит больше как сага.

— Наверное, — сказал я.

Кассий забрал у меня рассказ на бездне и повёл дальше сам. Он говорил ровно, коротко и не назвал ни одного числа, и, наверное, поэтому у него выходило лучше.

Он рассказал про яму. Про то, как поднялась крупная. Про конунга.

Про сферу он сказал только: «Мы поставили её».

Ни про мешочек, ни про то, чем это было заплачено, он не сказал ничего.

Он не соврал ни разу. Он просто не договаривал, казалось бы, маленькие детали, но за счёт них складывалась совсем другая картина.

— А Бродир? — спросила мать.

Я положил лепёшку.

— Бродир погиб при отходе.