Погрешность - Э. Шрайбер

Голос у него был как из-под воды.

— Со вчерашнего вечера.

— Это хорошо, — сказал он с облегчением. — Никто из наших не умер?

Я рассказал.

Он попробовал сесть и у него не получилось. Я помог ему.

Он сидел, глядя на купол, и лицо у него в темноте было бледным, но уже не таким, как вчера вечером.

— У нас получилось, — сказал он.

Где в дали солнце уже начало вставать, тучи разошлись, и мы сидели, смотря на переливающийся белёсый купол на фоне ночного неба. Я думал обо всём, что произошло за последнее время.

Впервые за последнее время думал о себе. О том, что теперь делать с тем, что сломалось внутри меня. И что теперь ждёт меня дальше.

Глава 44. Дорога домой.

Обратно шли два дня и не встретили ни одной твари.

Они шли к бездне и со льда, и снизу, из ямы. Или просто нам повезло. Дорога, за которую я боялся больше всего, оказалась пустой.

Пустой и очень длинной.

Мы шли, казалось, медленнее, чем туда. Волокуш было двадцать две, а раненых около пятидесяти, и на каждой лежало по двое-трое, а те, кто мог идти сам, шли своими ногами.

Кассий как встал утром, так и пошёл сам, и я всю дорогу держался в трёх шагах позади, потому что был уверен, что он вот-вот сядет. Он не сел ни разу.

И не заговорил ни разу. Выглядел он ещё плохо, но уже не так, как вчера.

Торкель шёл слева от меня.

Он так и шёл с тем топором, что подобрал.

— Топор не мой, — сказал он около полудня.

— Я видел, когда ты его подобрал.

— Это Орма топор. С нашего берега. Я его двор знаю. Отдам родне, как прибудем.

— Я напишу его имя на банке, как и остальных, кого знал, — сказал я.

— Напиши, я помогу с именами, — сказал он.

У гряды торосов мы остановились.

Трупы так и лежали с того самого дня, все шестьдесят один. Никого не утащили.

Туши тоже лежали на месте.

Я прошёл вдоль гряды и посчитал. Двадцать. Столько же, сколько и было, новых ни по пути, ни тут мы не встретили, значит, конунг тоже идёт без приключений.

Их не тронули. Чёрная жижа, что заменяла им кровь, под ними застыла и потрескалась, как смола на морозе.

Ольгерд велел стаскивать наших в одно место.

— Жечь не будем, — сказал он. — Дров мало, а те, что есть, нужны раненым.

Никто не спорил.

Конунг сказал у ямы, что сожжёт их по дороге назад. Значит, сожжёт.

Пока мы складывали, уже стемнело.

Шестьдесят один — шесть рядов.

Я держал за ноги и старался не смотреть в их лица.

Ночевали у гряды. Костры жгли для раненых. Остальные легли кучами, как у бездны.

Пятеро раненых не проснулись, и их положили к остальным.

Конунга мы встретили на второй день, ближе к полудню.

Сначала это была тёмная нитка поперёк льда.

Ольгерд остановил колонну и велел разворачивать станки. Стрелять из них было нечем, но в тот момент об этом никто не подумал.

Потом нитка стала колонной, и людей в ней было больше, чем в нашей.

Конунг шёл первым.

Я стал считать и не поверил своему счёту.

Он вышел от ямы вечером того дня, а до берега два дня хода. Мы вышли утром следующего и шли полтора.

Как ни складывай, выходило, что он шёл без остановки, дошёл, развернулся и вышел обратно тем же утром.

За ним шли его люди и те, кого я ещё не видел, и несли груз. Волокуши у них были не как у нас — длиннее и с высокими бортами.

Они прошли мимо, не сбавляя шага.

Лишь конунг остановился ненадолго рядом с нами.

— Ваш маг уже идёт сам? — спросил он.

— Сам, — сказал Ольгерд.

Конунг нашёл Кассия глазами и смотрел на него дольше, чем на всех нас вместе.

— Мы сложили людей у гряды, — сказал Ольгерд. — Не жгли, нечем.

— Знаю. Мы сожжём.

И пошёл дальше, не оглянувшись.

Я смотрел им вслед. Они шли ровно — и те, что тянули, и те, что шли пустыми.

Мы за полтора дня растеряли строй. Они за трое суток не растеряли даже шага.

Я даже обрадовался, когда увидел кромку.

Ту самую крошку, наметённую подушкой. Издалека она была светлее льда, и этим выделялась.

— Наконец-то пришли, — сказал я.

Мне никто не ответил.

Лагерь стоял невредимым, и в нём жгли костры. Лодок стало больше, как и людей.

Люди конунга уже что-то строили. У самой воды поднимался остов из брёвен.

За те дни, что нас не было, в лагере тоже не сидели без дела.

Крошку между лодками отгребли до твёрдого льда. Из частей лодок сложили заслон с подветренной стороны.

Асгейр и ещё несколько человек вышли встречать нас.

Он посмотрел на колонну. Быстро пробежался по всем глазами.

Затем посмотрел на меня.

— Бродир? — спросил он.

Я помотал головой.

— Кольгрим?

— Живой.

Он кивнул и больше никого не стал называть. Ещё немного поглядел на колонну, на лица проходящих мимо. И молча пошёл с нами в лагерь.

Дров теперь было с избытком, и их не жалели.

Асгейр вечером пришёл ко мне сам.

По словам Асгейра, дрова у них кончились ещё два дня назад, они начали разбирать одну из лодок и решили сделать заслон с подветренной стороны.

Он сел на волокушу, одну из тех, что мы притащили, и какое-то время просто сидел.

— Дозор был каждый день, — сказал он. — Шесть дней по три смены. Ни одной твари.

— Совсем?

— Совсем. — Он потёр колено. — Мы шесть дней ходили по льду и по воде, и ни одной.

Я понял, что он говорит не совсем про дозор.

— Ты бы там ничего не изменил, — сказал я.

— Может, и нет.

Он посидел ещё.

— Двое умерли. Обмороженные. Той ночью их нашли другие дозорные, которые должны были смениться, но так и не дождались смены, взяли ещё людей и пошли по маршруту искать. Мы их сожгли на следующий день, дров на двоих хватило.

— И правильно сделали.

— Я знаю, что правильно, — сказал он. — Я тебе не за одобрением