Погрешность - Э. Шрайбер

— И ещё, — сказал конунг Рагнару уже на ходу. — Тех, что легли в первый день, у гряды торосов, мы сожжём по дороге обратно к вам. Они лежат на нашем пути, и оставлять трупы лежать на льду я не собираюсь, а тащить их в лагерь тем более.

— Так дров не напасёшься, — сказал Рагнар.

— Ничего страшного. Я это заранее предвидел и по этому приказал везти побольше.

Рагнар опять кивнул.

Я стоял и считал волокуши, потому что на них лежали раненые, и на них же тащили Кассия.

Волокуш было двадцать две.

Раненых на них было восемьдесят с чем-то ещё до этого боя, а после боя я не знал сколько, и никто не знал.

Перед уходом он подошёл к волокуше с Кассием и постоял над ней.

Довольно долго. Он ничего не трогал и ничего не говорил, просто смотрел на спящего человека сверху вниз.

Я стоял в трёх шагах и не знал, надо ли мне уйти.

Потом он сказал — не мне, скорее себе:

— Второй раз вижу такую глупость за жизнь.

И ушёл, не объяснив, что именно видит второй раз.

Он ушёл раньше остальных, и забрал с собой двадцать человек. Я стоял и смотрел, как они уходят по светящемуся льду в сторону кромки.

Двадцать человек на два дня пути, где мы шли восемьюстами и потеряли шестьдесят одного.

Я подумал об этом и не почувствовал ни зависти, ни злости, а только то, что нам про них ничего не известно, но всё же я благодарен им за то, что они вообще пошли с нами в поход.

Больше двухсот за этот день. Из наших пятидесяти — двенадцать и Бродир тринадцатый.

Южан считали отдельно, и они своих не называли вслух.

Я попробовал сосчитать сам, по головам, пока они складывали. Дважды сбился и бросил.

Не потому что много. Потому что они все были одинаково одеты, и я не мог отличить в общей куче того, кого уже посчитал, от того, кого ещё нет.

Более двухсот из шестьсот с чем-то. Я развернул это число в уме так и эдак и понял, что на самом деле мы отделались малой кровью.

Мёртвых складывали до темноты.

Их выкладывали рядами, головами в одну сторону, и место это заняло прилично.

Бродира положили в третьем ряду сверху.

Осенью он стоял так же у груды, в десяти шагах, и простоял до конца.

Тогда он сделал два шага к моей матери и вернулся обратно, так ничего и не сказав.

Теперь так же стоял я.

Я не отмерял десять шагов специально. Просто потом прикинул и понял, что стою примерно на таком же расстоянии, а рядом с ним находятся его люди.

Ночевали там же, недалеко от купола.

Костры жгли экономно, ведь нам ещё как минимум одну ночь ночевать по дороге обратно. Большая часть дров у Асгейра. Конунг тогда не солгал: столько лодок для обратной дороги уже не пригодится.

Люди ложились кучами, по трое и четверо, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Раненых уложили в середину. Их оказалось даже меньше, чем было до боя: одна из тварей добралась до раненых.

Кольгрима в ту ночь обходили стороной.

Не из уважения. Просто никто не знал, как теперь к нему обращаться: он стал старейшиной дома в двадцать шагах от ямы, без Совета, без слова и без свидетелей, кроме тридцати восьми уставших человек.

К нему подошли двое из его дома и спросили про завтра.

Он ответил им коротко и по делу — куда встать, кому нести. Они кивнули и ушли.

Я смотрел на это и вспомнил, что обещал Бродиру помогать ему первое время.

Совет будет весной. До весны надо ещё дожить.

Купол стоял.

В темноте его стало видно гораздо лучше. Днём сперва он был почти прозрачный, а потом мутный и сливался с облачным небом, а ночью по нему шло свечение — не яркое, слабее, чем светил лёд ещё вчера, — и оно ползло по кругу, всё время в одну сторону.

Кассий не приходил в себя.

Я лежал рядом с волокушей и слушал, как он дышит, и раза три за ночь трогал ему шею, чтобы убедиться, жив ли он вообще.

Дышал он ровно. Слишком ровно для человека, который днём испарял под собой лёд.

Один раз он что-то сказал, и я не смог разобрать.

Кольгрим подошёл посреди ночи и сел с другой стороны от волокуши.

Он ничего не спросил и ничего не сказал. Просто сидел и смотрел на волокушу.

Через какое-то время он проговорил в темноту:

— Он знал.

— Что знал?

— Что не вернётся. Ещё на причале знал. — Кольгрим потёр лицо ладонью. — Я думал, он от старости так говорит. Старики всегда хоронят себя раньше времени.

Я вспомнил причал.

Бродир по колено в воде, мешки, и его просьба. Если что случится — помоги Кольгриму первое время: дом он примет, а с Советом говорить не умеет.

Не за меня. За двадцать дворов, которые ни в чём не виноваты.

Я тогда согласился и уже успел забыть.

— Он не от старости, — сказал я.

— Я знаю. Теперь знаю.

Он посидел ещё немного и ушёл к своим.

Ольгерд сел рядом под утро.

— Спишь?

— Нет.

— И я нет. — Он посидел. — Ты зачем меня-то назвал?

— Больше никто тогда на ум не пришёл.

— Торкель старше. Кольгрим теперь вообще старейшина дома.

— Торкель — может быть, я о нём не подумал. Кольгрим сегодня клал Бродира и ему не до этого.

— Я не в укор, — сказал он. — Я к тому, что ты со вчерашнего утра не сел ни разу, кроме как когда я велел. И что я согласился быть за старшего не потому, что ты меня назвал.

— А почему?

— Потому что иначе назвали бы тебя, — сказал Ольгерд. — А тебе шестнадцать.

Он встал и пошёл проверять станок, которому стрелять всё равно было нечем.

Я заснул уже ближе к утру. И проснулся от того, что кто-то тронул меня за плечо.

Было ещё темно. Надо мной стоял один из южан, и он показывал рукой в сторону волокуши.

Кассий лежал с открытыми глазами.

Они были обыкновенные. Если его черный глаза можно было назвать таковыми.

— Долго я