Погрешность - Э. Шрайбер

У него в правой руке был клинок, он нёс его всё это время обнажённым. Он поднял руку и воткнул его твари под голову, снизу, в то мягкое место, которое я нашёл на разделке осенью.

Он всадил его по рукоять.

Тварь разжала пасть.

Дальше на неё навалились все, кто был рядом, и я не считал ни ударов, ни людей, и не помню, кто её добил.

Бродира положили на лёд.

Он был ещё жив. Из рта медленно текла кровь, и он постоянно крутил головой, будто бы кого-то искал.

Кто-то попытался зажать рану — неумело, и у него тряслись руки. Кольгрим оттолкнул его.

Там нечего было зажимать, и Кольгрим это увидел раньше всех.

Кольгрим сел с одной стороны, я с другой, и Бродир перестал крутить головой.

Он посмотрел на меня, потом перевёл глаза на Кольгрима.

— Ты помнишь, о чём мы с тобой договаривались?

Голос был тихим и слегка хлюпающим.

Кольгрим не сказал ни слова. Он медленно кивнул.

Бродиру этого хватило.

Он повернул голову ко мне.

— Стейн.

— Да, слушаю.

— Я отдал тебе долг?

Я не понял сразу.

Я стоял на коленях в его крови и думал о том, какой долг. И до меня дошло не сразу.

Долгом он считал не свою вину. Долгом всё это время он считал поступок моего отца.

Отец закрыл его собой на площади. Он оттолкнул Бродира ровно так же, как Бродир оттолкнул меня. Он не мог отдать долг моему отцу. И всё это время считал своим долгом защищать меня в походе.

Он отдал долг мне.

— Прости, — сказал он. — За отца. Я знаю, что уже просил. Но прошу ещё раз.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить.

Я до сих пор не знаю, что собирался сказать ему, потому что не успел сказать ничего. Он ушёл раньше, чем я нашёл слово, и лицо у него при этом не изменилось, он по-прежнему будто бы смотрел на меня.

Просто взгляд его потух.

Кто-то говорил мне, чтобы я вставал.

Я продолжил сидеть на льду и не мог разобраться в своих чувствах к этому человеку.

Осенью я собрал против него дело. Двадцать три дощечки. Я знал, что он продал вторую лодку тайно, знал, что из-за него в линии вышел разлад, и знал, чем это кончилось для нас всех.

Он приходил сам и предлагал заплатить кровью. Я ему отказал.

Я отказал не по доброте душевной. Я отказал потому, что его кровь мне была не нужна, а нужен был дом на двадцать дворов, который иначе растащили бы на доли.

И он пожертвовал собой, закрыв меня, как когда-то его закрыл мой отец, и теперь я понимаю, что чувствовал Бродир всё это время.

Все шли вразброд, все устали, никто не смотрел по сторонам. Если бы он просто крикнул, я бы, может, успел, а может, нет, и никто этого не знает.

Он не крикнул. Он шагнул, оттолкнув меня.

Я пробовал понять, сколько времени у него на это было.

Тварь взяла разбег и прыгнула. От разбега до прыжка — удар сердца, может, два. За это время надо было услышать, обернуться, увидеть, сообразить, кто где стоит, и сделать шаг в мою сторону.

Я считал и не сходилось. Слишком много решений на два удара сердца. Значит, он не решал. Значит, он сделал то, что сам счёл единственнно верным.

Я это уже видел. Той осенью, на площади.

Я сидел и пытался решить для себя, кем он был.

И не смог.

Я и сейчас не решил, и, кажется, не решу для себя никогда.

Мне хотелось, чтобы всё было проще. Чтобы он был или мерзавцем, который получил своё, или хорошим человеком, которого я зря подозревал. И то и другое я смог бы принять.

А это — не мог.

Кольгрим сидел напротив и не поднимал головы.

Потом он снял с Бродира пояс и показал его мне.

Я не сразу сообразил зачем. Потом увидел на пряжке знак Дома Серого Паруса и понял, что это точно не мне.

— Я не могу его принять, — сказал я.

— Тебе и не надо. — Кольгрим стал одевать пояс. — Ты был сведетелем, при каких обстоятельствах я его снял. Больше от тебя ничего не потребуется.

Тело понесли вдвоём.

Кольгрим взял спереди — я взял сзади и всю дорогу смотрел на Кольгрима.

Волокушу потащили другие прямо перед нами.

За двадцать шагов до места он споткнулся.

Не сильно — нога поехала на наледи, он выправился и пошёл дальше. Я подумал о том, что Бродир чуть не погиб из-за того, что однажды оступился на уклоне площади.

Конунг пришёл, когда мы уже начали складывать тела.

Он был весь в чёрной жиже, что заменяла тварям кровь, и шёл так, будто у него ничего не болит. Осмотрел волокушу с Кассием. Осмотрел Бродира.

Он лишь кивнул, похоже, своим мыслям, и не сказал ничего сочувственного, и я был ему за это благодарен больше, чем был бы за слова.

Потом он начал распоряжаться людьми.

— Мёртвых в одно место, — сказал он Рагнару. — Всех вместе. Наших, ваших, чьих угодно. Сжигать сегодня не будем — нечем и некогда. Сложить сейчас, чтобы потом не пришлось тратить время. Тварей разделать и туши скидать в отдельную кучу.

Рагнар кивнул.

— У шара оставляешь людей. Столько, сколько сочтёшь нужным. Продовольствие туда же — то, что дотащили, всё выкладываете там. Пусть едят у сферы, а не бегают к волокушам.

— Сколько могу взять? — спросил Рагнар.

— Всех, кроме двадцати. Двадцать я забираю.

Рагнар посмотрел на него.

Он ничего не спросил, и по лицу его я тоже ничего не прочёл, но конунг ответил так, будто вопрос прозвучал.

— Наши люди должны быть уже на берегу или подойдут уже завтра. С припасом, с людьми и со всем, что понадобится. Я иду встречать. Двадцати мне хватит.

— Ты здесь старший на четыре дня. Может, на пять.

Он повернулся к нам.

— Ваш маг спит. Кто у вас теперь за него?

Никто не ответил.

Бродир был бы за него. Бродир лежал в двадцати шагах, и его как раз перекладывали.

— Ольгерд, — сказал я.

Ольгерд посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который сдал тебя не той стороне.

— Хорошо, — сказал конунг, не дожидаясь, пока Ольгерд возразит. — Ольгерд. Держитесь