Погрешность - Э. Шрайбер

И проглотил, опрокинув голову назад.

— Это что такое? — спросил я.

— Что-то, что может мне дорого обойтись, — сказал он.

Уже через два удара сердца воздух вокруг него перестал быть прозрачным. Он не помутнел — начал расплываться, как воздух над раскалённым камнем, и всё, что было за ним, поплыло.

На четвёртом под его ногами зашипело.

Лёд плавился и превращался сразу в пар. Он продолжал стоять на месте, не замечая, как пар поднимался от ступней.

На шестом он открыл глаза.

Полностью.

Я знал его уже достаточно долго. Всё это время он смотрел из-под век, чуть прищурившись, и лишь единожды видел его чёрные глаза.

Потом чернота начала наливаться синим цветом.

Изнутри, медленно. К тому времени, когда он заговорил, синего в них было уже больше, чем черноты.

Он заговорил.

Слова были не на нашем языке. Это вообще было мало похоже на речь, что-то другое.

Больше всего оно походило на то, как говорят младенцы, когда ещё не умеют говорить. Слоги без смысла, повторы, что-то мягкое.

Слушать это было немного смешно и я даже чуть не заржал. Я не засмеялся только потому, что под ногами у него медленно испарялся лёд.

В левой руке у него начало что-то формироваться.

Сначала как дым в стакане — рыхлое, прозрачное, чуть голубоватое. Потом оно начало обретать плотность.

Сгусток размером с яблоко, потом уже с голову. Он не висел неподвижно, а вращался — всё время в одну сторону, и с каждым оборотом становился объемнее и всё больше напомнил сферу.

Кассий на него не смотрел.

Он смотрел в яму и продолжал говорить.

Я поглядел вниз.

Твари прошли ещё уступ. Головы уже различались отдельно от плеч, и я видел, что у среднего из груди светит так же, голубым.

У двух крайних свет был другой — красный, и теперь я разглядел, что они всё же немного отличались.

Две другие были немного меньше и форма головы была другой. Но легче мне от этих знаний не становилось.

Кассий продолжал говорить.

— Прорвались! — заорал Бродир.

Три штуки прошли левый рог дуги там, где Кольгрим менял болты.

Я успел подумать, что это конец, и даже успел к ним развернуться, и на этом всё моё участие кончилось.

Тварям до нас оставалось всего два прыжка.

Кассий даже не обернулся.

Он просто махнул свободной рукой — коротко, вбок, как отмахиваются от мухи.

Изо льда выросли шипы, полосой в тридцать шагов, каждый в человеческий рост и толщиной в бедро. Твари нанизали себя сами.

Первая была в прыжке, и шип вошёл ей точно грудь. Вторая была уже в рывке и вошла в него плечом, и её протащило по шипу до половины. Третья успела упереться передними лапами в лёд, но продолжила скользить и не успела остановиться.

Ни одна из них не успела издать и звука.

Шипы простояли совсем недолго.

Через пять ударов сердца они уже начали оплывать — сверху вниз, и в конце от них остались бугры, а они уже образовали лужи, и лужи схватились обратно в лёд.

Твари упали там же, где и были нанизаны ранее. С огромными дырами в телах.

Кольгрим стоял и смотрел на шипы с болтом в руке.

— Рот закрой и заряжай уже! — крикнул ему Ольгерд.

Кольгрим стал судорожно заряжать.

Кассий говорил уже долго. Я слушал эту тарабарщину и даже поймал ритм, в котором он произносил слова.

С края показались лапы.

Сразу много лап. Они лезли снизу, по всем четырём уступам, и первые уже перехватывались за кромку в двадцати шагах от нас.

Кассий лишь сделал жест рукой. Он повернул кисть — так, как поворачивают, когда выливают что-то из стакана.

И у них переломились ноги.

Все сразу, у всех, кто держался за край. Я слышал этот противный хруст — сухой, как ломается хворост в охапке, если наступить.

И они все осыпались вниз.

И сбили тех, кто шёл под ними. Я видел, как свалился первый ряд и как он забирает за собой второй, а второй, в свою очередь, третий, и как всё это скопище уходит в свет и там пропадает.

Десяток. Может, больше.

Я поймал себя на том, что мне их ни капли не жалко и что волнует меня теперь другое: он мог сделать это в любой момент от самой кромки, а сделал только сейчас.

Объяснений я не находил, была только одна догадка — до этого момента он не мог. И это было единственным оправданием Кассию, которое я для себя нашёл.

Значит, за силу он платил чем-то, чего у него не было в запасе, и он получил нужный ему запас лишь тогда, когда проглотил что-то из чёрного мешочка.

Я стоял с шаром в руках и понимал, что впервые за весь поход не считаю ничего, а лишь надеюсь на то, что один конкретный человек знает, что он делает и что он успеет это сделать.

Он резко замолчал.

Сгусток к тому времени был уже с небольшой бочонок и крутился так, что на него больно было смотреть.

Кассий приложил вторую руку к сгустку.

И начал поднимать — обе руки над головой, разводя их в стороны, медленно, как разводят руками рыбаки, когда показывают размер пойманной рыбы.

Сгусток начал расширяться вслед за руками.

Он растягивался. Стал уже размером с волокушу, через мгновение уже с волокуши, затем ещё больше, и к тому времени, когда руки Кассия развелись до конца, над ним стоял шар в четыре человеческих роста, прозрачный, голубой.

Потом он начал наполняться.

Красноватой дымкой, которая образовалась из ниоткуда, завивалась и уплотнялась, и через несколько ударов сердца в нём не осталось места.

Красное внутри переливалось с синим снаружи и оттого выглядело почти чёрным.

— Отвернись, — сказал он.

Это было первое нормальное слово за долгое время, и я не сразу сообразил, что оно было обращено ко мне.

— Что?

— Отвернись и закрой глаза ладонью. Шар не выпускай.

Я отвернулся, оставив слегка приоткрытым один глаз, потому что было интересно посмотреть хоть краем глаза.

Кассий швырнул его вниз.

Не бросил — швырнул, всем телом, обеими руками, с той натугой, с какой мужики забрасывают мешки на телегу.

Шар ушёл в яму.

Дальше был взрыв.

Я не слышал его. Похоже на то, что яма всё же поглощала звуки.

Сначала всё стало белым — вся яма, весь лёд, всё