Погрешность - Э. Шрайбер

Брин брал вещь, смотрел на неё и переделывал сам, если что-то было не так. Эйвинд говорил.

— Косо, — сказал он. — Вот тут. Видишь?

— Вижу, сейчас поправлю.

Это казалось странно — то, что мне наконец отвечали на вопросы.

Две недели пролетели, и я их даже не заметил.

Заметил только на ужине, когда Хельга сказала, что завтра пойдёт ставить жерлицы на лёд, потому что уже полмесяца не выходила, и я стал вспоминать, куда делись эти полмесяца, и не смог вспомнить. Дни как-то пролетели за работой, однообразно и быстро.

Кассий сидел с нами. Он ужинал у нас через день, и мать даже перестала уже спрашивать, придёт ли он.

Он поел, отставил миску и сказал:

— Есть загвоздка.

Я поднял голову.

— Какая?

— Дорога, которую мы прошли бы за пару недель, теперь займёт пару месяцев. — Он сказал это ровно. — Зима в самом разгаре, и погода позволит снова идти с нормальной скоростью лишь ближе к весне.

— И что это значит?

— Что идти сейчас — это потратить больше средств, больше времени и покинуть север практически с пустыми карманами.

Мать поставила чайник на стол.

— Так оставайтесь до весны, — сказала она.

Она сказала это быстро. Быстрее, чем сама, наверное, собиралась.

— До неё немногим больше, чем те же пара месяцев.

Кассий посмотрел на неё и чуть наклонил голову.

— Это я и хотел предложить.

Мать наконец села.

Я смотрел на них обоих и понимал, что меня только что обошли с двух сторон, и что спорить не с чем, потому что оба были правы.

Хельга посмотрела на меня поверх миски.

— А я всё равно ухожу в конце зимы, — сказала она. — Мне до моей школы двенадцать дней, а не два года.

— Одна?

— С попутной лодкой. — Она пожала левым плечом. — Я не первая. Туда каждую весну из кланов кто-нибудь идёт.

Мать на это ничего не сказала, и я заметил, что она не удивилась.

Значит, они уже говорили об этом. И, возможно, ещё до того, как я вернулся.

— Хорошо, — сказал я. — Весной, так весной.

Дальше дни шли однообразно, и это было хорошо: так время летело быстрее.

Утром мастерская. Вечером двор или берег.

Через две недели Эйвинд выгнал меня из мастерской.

Не совсем, конечно, выгнал:

— Я справляюсь, — сказал он. — Ты мне тут нужен, как лодке третье весло. Иди готовься.

— К чему готовиться-то? Мы идём только весной.

— Вот к весне и готовься. — Он не поднял головы от верстака. — Ты уходишь на два года дороги, ещё и в школу, а у тебя, насколько мне известно, третьи врата только-только открылись. Ты как собираешься проходить вступительные испытания? Приходи, когда руки просят, а не когда совестно стало.

Я приходил через день. Совестно всё равно было.

Занятия разделились.

Раньше это было одно и то же: двор с Хельгой, берег с Хельгой и Кассием. Теперь стало три вещи, и на каждую уходил свой кусок дня.

Хельга тренировала физически. Кассий объяснял, что происходит с телом. И к этому добавилось третье, чего раньше не было вовсе.

Кассий начал учить меня языку.

Не северному — на нём я и так прекрасно говорю, — а тому, на котором говорят там, куда мы собирались идти.

— Тебе не надо говорить красиво, — сказал он на первом же вечере. — Тебе надо, чтобы тебя понимали и ты понимал сам. Красиво — научишься сам, со временем и если захочешь.

Он начал с чисел. Я сам попросил.

Первые три вечера я повторял за ним и слышал, что говорю не то. Он поправлял ровно, без насмешки, иногда по десять раз одно слово, и на десятый я всё равно говорил не так.

— У тебя язык стоит не там, — сказал он. — Не в горле дело. Подвинь его вперёд, к зубам.

Я попробовал. Вроде стало похоже.

— Вот. Теперь ты сказал «хлеб», а не «лошадь».

С самого начала было что-то не так.

Числа были почти те же.

Не совсем те, но так, что я угадывал их раньше, чем он договаривал. Дальше пошли еда, вода, дорога, крыша, лодка, — и половину я угадал тоже.

Буквы в словах стояли немного иначе, а некоторые и выглядели иначе при письме. Окончания были другие. Но основа под ними была знакомая, и я понимал, какая основа, ещё не зная самого слова.

И я понял, что мне это напоминает.

Славянские языки. Я в них никогда особо не лез, но помню, как в одном тексте я разбирал написанное, ни дня его не учив, а сказанное вслух не понимал вовсе.

Здесь оказалось похоже, только разошлось дальше. Там я угадывал три слова из четырёх, тут — одно из двух.

— Почему они так похожи? — спросил я.

Кассий отложил уголёк.

— На это есть одно объяснение, которое большинство считают истиной, — сказал он. — Но этого никто не доказал.

— И что это за объяснение?

— Изначально язык был один. Потом люди разошлись — по берегам, по горам, на разные материки. И люди из-за больших расстояний через сто лет говорили уже по-разному, а через тысячу — так, что не понимали друг друга.

— И это всё?

— Это всё. Расстояние и время. Ничего больше не нужно. Язык у каждого народа стал развиваться по-своему.

Он подобрал уголёк обратно.

— Из этого следует нечто полезное. Если ты понимаешь, как язык собран, тебе не нужно учить каждый заново. Тебе нужно запомнить, чем он отличается от того, который ты уже знаешь. Отличий всегда меньше, чем слов.

— Сколько языков ты знаешь?

— Достаточно, чтобы говорить и меня понимали на всех материках, — сказал Кассий и на этом закрыл разговор.

Я вёл записи на обрези дощечек, что брал в мастерской, и к концу первого месяца мне уже некуда было их складывать.

С вратами всё шло хуже.

Хельга и Кассий взялись за это вдвоём, и уже целый месяц у нас ушёл на повторение одного и того же.

Надо было собрать энергию в одном месте, зафиксировать её и отпустить разом, вместе с ударом.

Направить я мог, а вот удержать не выходило. У меня выходило гнать её куда угодно: в кулак, в ногу, в спину.