Погрешность - Э. Шрайбер

— Может, тоже третьи открыть? — спросил он у меня.

— Ты думаешь это так легко? — спросил его я.

— А что тут такого? Берёшь и открываешь.

Я лишь улыбнулся на этот довод. Мы ещё немного постояли, и он пожелал мне не заболеть. Это было, наверное, самое странное пожелание из всех.

Потом вперёд вышел Гуннар.

Он держал мешочек и держал его слегка неловко, на вытянутой руке.

— Это магу, — сказал он.

Кассий посмотрел на мешочек и не взял его.

— Не нужно.

— Нужно.

— Я пришёл сюда не за этим.

— Мы и так знаем, зачем ты пришёл, — сказал Гуннар. — Мы не знаем, зачем ты остался. Бери.

Кассий покачал головой, и я увидел, что он сейчас откажется совсем и уже открыл рот.

— Возьми, — сказал я.

Он обернулся.

— Дорога дальняя. И собирали всем посёлком, значит, с каждого вышло по мелочи. Это не плата. Это благодарность и чтобы им было спокойнее.

Кассий постоял.

Потом взял мешочек, взвесил его на ладони и убрал за пазуху.

Мать подошла последней, когда уже сталкивали лодку.

Она не стала меня обнимать при всех. Она поправила мне ворот, как поправляла в детстве, и подержала руку на плече чуть дольше, чем обычно.

— Ты вернёшься, — сказала она.

Не «возвращайся». Не «береги себя».

Она сказала это так, как говорят про то, что уже решено, и я понял, что спорить с этим будет не легче, чем спорить с Эйвиндом.

— Это тебе, — сказал Кассий. — На карманные расходы.

И протянул мне тот самый мешочек. И улыбнулся.

Я пересчитал уже на воде, когда берег стал уже полосой.

Сорок три серебряных и меди без счёта.

Четыреста дворов, из которых прошлой зимой не вернулось тридцать шесть мужчин. Я разделил и получил, что вышло примерно по медяку со двора, а серебро дали те, кто мог.

Я завязал мешочек и убрал за пазуху.

Лодка шла к клану конунга — оттуда на юг ходили каждую весну, и это было первое место, куда нам вообще нужно было попасть.

Я стоял на корме и смотрел на посёлок.

Сначала ещё было видно лица. Потом стало видно лишь силуэты. Потом — просто тёмная полоса вдоль воды и над ней дым.

Мать не махала. Она стояла, сложив руки, и я знал, что она простоит так, пока нас видно, и ещё немного после. Остальные стояли рядом, и Рольф махал нам без остановки.

Когда лица перестали различаться, я подошёл к Кассию.

Он сидел на носу, там, где осенью на лодке стоял станок. Я понял, что это одна из тех самых лодок по оставшимся следам от креплений.

— Вчера вечером я кое-что сделал, — сказал я. — И не понял что.

Я рассказал. Про столб, про полтора шага, про ногу и про то, что от неё отделилось.

Про мысль я тоже рассказал, потому что без мысли ничего не выходило.

Кассий слушал, не перебивая, и я по его лицу видел, что он не удивился, а задумался.

Он молчал долго. Дольше, чем молчал при мне когда-либо.

— Никому больше об этом не рассказывай, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что я тебе сначала кое-что расскажу, а ты потом решишь сам.

Он повернулся ко мне.

— Я говорил тебе про двоих братьев. Один с оружием, другой без, и по силе они были равны.

— Говорил. Я тогда не поверил.

— Не поверил. Может, это было и правильно, ведь считается, что это не должно быть возможным. — Кассий смотрел мимо меня, на воду. — Я сказал тебе не всё, потому что тогда сам не придал этому значения. Я видел их бой лет двести назад и запомнил одну вещь, которой только сейчас, после твоих слов, придал значение.

— И какую же?

— Тот, что был без оружия, когда бил с расстояния. Бил не только ударами, но и разрезами.

Я молчал.

— Голыми руками, — сказал Кассий. — С тридцати, может, сорока шагов. Я тогда подумал, что это какая-то техника, которой я не видел, и что это не моё дело. Мне тогда было интересно совсем другое.

— А теперь?

— А теперь я слушаю шестнадцатилетнего, который сделал то же самое во дворе, потому что ему в голову пришла глупость про ногу и топор.

Он замолчал.

— Это плохо? — спросил я.

— Не знаю. — Кассий пожал плечами. — Я не знаю хорошо это или плохо. Ты сейчас ничего не умеешь, а я не знаю, как устроена школа кулака. И тем более не знаю, как и что должно там работать. Я могу лишь предполагать, основываясь на том, что сам видел и что сам знаю.

— То есть молчать.

— Молчать. — Он кивнул. — Скажи мне, ты в тот вечер думал про топор. Почему именно топор?

— Потому что нога длинная и тяжёлая. Она не режет и не колет. Она идёт по дуге и сносит.

Кассий посмотрел на меня так, как смотрел на Рольфа зимой.

— А кулак?

— Кулак прямой. Кулак — это, наверное, копьё или меч.

Он ничего не ответил, и я не понял, хорошо это или плохо.

— Я не знаю, как это, — сказал он наконец. — Не знаю, откуда это у тебя и почему. Но я знаю только, что человек, у которого есть то, чего не должно быть, живёт дольше, если не говорит об этом вслух на каждом постоялом дворе.

— А если спросят на отборе?

— Не знаю, — сказал он. — С одной стороны, это, наверное, можно выдать за технику. С другой стороны, это риск, и выдавать такой козырь стоит лишь в крайнем случае.

Он снова стал смотреть на воду.

— Пробуй дальше, — сказал он. — Каждый день. И записывай, что думал, раз без этого не выходит. Ты же любишь записывать.

Мы вышли из фьорда к полудню.

Горловина осталась позади, вода стала другого цвета, и лодка пошла ровнее.

Я обернулся в последний раз.

Посёлка уже не было видно совсем. Был берег, была полоса скал, и над ней стояла седьмая вышка — маленькая, кривая, с чёрной точкой костра.

Я не знал, что будет дальше.

Я не знал, что там, куда мы идём. Не знал, пройду ли я отбор.