Погрешность - Э. Шрайбер

там, где тварь окажется лишь через удар сердца, и стоял там уже тогда, когда она только садилась.

Дважды я видел, как он делает шаг в сторону за миг до броска. Просто шаг. И тварь проходила мимо.

Рагнар держался за его правым плечом и бил в то, что конунг пропускал мимо себя.

Они работали как одно целое. И выглядело это как-будто бы они просто забавлялись.

Кассий не делал ничего довольно долго.

Он стоял с краю и просто смотрел, и я даже уже успел подумать плохое.

Потом одна из тварей села против Бродира — тот стоял спиной, разводя людей, — и Кассий поднял голову.

Лёд под тварью треснул.

Не провалился, не разошёлся — просто перестал быть цельным на четыре шага вокруг, и рывок ушёл в крошку.

Она сорвалась, как срывается нога на осыпи, и проехала брюхом мимо Бродира, и её приняли на четыре гарпуна.

Кассий сел на волокушу и больше в тот день не вставал без нужды.

Я расстрелял восемнадцать болтов из двадцати.

Последние два оставил и никому не сказал, зачем.

Кончилось всё быстрее, чем в проходе.

Их было двадцать, и все двадцать остались лежать на льду.

Просто в какой-то момент кричать стало не на кого.

Я сел прямо там, где стоял, и долго не мог заставить себя пересчитать людей.

Потом пересчитал.

Шестьдесят один.

Раненых, которых понесут, — восемьдесят с лишним, но их считали не мы, а те, кто в этом понимает.

Из тех, кого я знаю, не погиб никто. Это я проверил раньше общего счёта.

От этого мне стало стыдно, и стыд не проходил до вечера.

Числа говорили, что здесь было легче. Я стоял на льду и знал, что это неправда, и не мог объяснить, в чём именно ложь.

Раненых укладывали на волокуши. В том числе на те, где ехали станки.

Станки пришлось снять и тащить волоком по льду, на верёвках, вчетвером на каждый. По синему льду это шло легко. По любому другому не пошло бы вовсе.

Ольгерд шёл рядом со своим и не давал ему разворачиваться поперёк.

Он не спал четвёртые сутки. Я сказал ему об этом, и он ответил, что поспит потом.

Объяснил Кассий, вечером, когда встали.

— Их было двадцать, — сказал он. — Ты понимаешь, сколько это?

— Мало.

— Двадцать на восемьсот. — Он держал руки под мышками, чтобы согреть. — Мы потеряли шестьдесят одного на Двадцать. Посчитай на сотню.

Я посчитал и не стал говорить вслух.

— Вот, — сказал он. — А их там не двадцать.

Асгейра рядом не было, и я поймал себя на том, что ищу его глазами.

За пять дней я привык, что после каждого числа кто-то говорит, сходится оно или нет. Здесь никто не говорил.

Кольгрим подошёл сам, поздно, когда почти все уже легли.

— Трое моих сегодня стреляли, — сказал он. — Двое попали.

— С какого раза?

— С третьего и с пятого.

— Хорошо.

— Плохо, — сказал он. — Ты попадал с четвёртого, и ты его строил. Значит, они стреляют не хуже строителя, а это значит, что строитель у нас так себе.

Я посмотрел на него немного удивлённо. Он не улыбался.

— Это была шутка, просто ты ходишь оставшийся день какой-то хмурый, — сказал он и просто ушёл.

Я даже не успел понять, что это вообще было.

Ночью я лежал и не думал ни о чем, а просто смотрел в безоблачное ночное небо.

И, наверное, это было к лучшему.

Глава 40. Странный свет.

Лёд начал светиться на второй день пути от кромки, около полудня.

Сначала я решил, что это в глазах уже рябит. Мы шли по синему льду с рассвета, а почти весь день смотреть на синие поля, глаза начинают уставать быстрее, чем ноги.

Я присел и закрыл лёд ладонями с двух сторон, чтобы проверить не кажется ли мне.

Под ладонями было светло.

Не отражение. Не блик. Свет шёл снизу, из толщи, ровный и слабый, и был он фиолетовым — тем цветом, которого не бывает у льда, у воды и уж тем более у неба.

Я поднялся и осмотрелся.

Впереди свечение было сильнее, позади слабее, и граница свечения начиналась уже далеко позади.

— Заметил? — спросил я Ольгерда.

— С самого утра, — сказал он. — Думал чудится оттого, что не спал слишком долго.

— Ты поспал, нормально, только сегодня и первый раз за последние пять суток, неудивительно. Я бы тоже так подумал.

— Вот я и думал.

Ольгерд пересчитал болты на привале.

Из ста двадцати осталось тридцать девять.

— По шесть на станок, — сказал он. — И три сверху, которые я не знаю куда деть.

— Отдай их Кольгриму.

— Почему ему?

— Потому что он единственный, кто ещё учит своих стрелять, — сказал я. — Значит, у него будут люди, что смогут заменить стреляющих, если это будет необходимо.

Ольгерд подумал и отдал.

Шесть станков тащили волоком, вчетвером на каждый. По синему льду они шли легко, и это было единственное, что шло легко за последние дни.

Раненых стало на двоих меньше, чем вчера. Их не стали нести дальше, как и тех кто остался после нападения.

К вечеру уже все успели заметить свечение.

Лёд светился так, что по нему можно было идти без огня. Не ярко — но достаточно, чтобы различить волокушу в двадцати шагах и лицо в пяти.

Люди стали реже переговариваться.

Не от страха. Просто разговор на свету, который идёт из-под ног, делает вид говорившего немного глупым, и все это заметили, хотя никто не говорил в слух.

Ночь была светлой.

Это оказалось хуже всего остального.

Мы легли на лёд, подстелив что было, и лёд под нами светил ровно, без мерцания, без перебоев, всю ночь одинаково.

Я лежал на спине и смотрел вверх.

Снизу шел