Погрешность - Э. Шрайбер

Он поднялся и позвал Бродира, Конунга и Рагнара. Говорил с ними долго, и я стоял рядом и слышал, как он трижды повторил слово «десять».

Про то, что твари дрались между собой, он сказал в самом конце.

Конунг тогда впервые за весь вечер посмотрел на меня прямо.

— Четверо на одного, — сказал он. — Ты уверен в числе?

— Дорожек было четыре.

— А одна на четверых и ушла своим ходом. — Он повернулся к Рагнару и сказал ему что-то на своём наречии, коротко, и Рагнар ответил ещё короче. Слов я не разобрал.

Больше конунг в тот вечер не сказал ничего.

Ночь прошла спокойно.

Я почти не спал, но не от страха, а потому что считал.

Восемьсот человек уходят вглубь. Двести остаются. Шесть станков, сто двадцать болтов. Десять шагов за удар сердца.

Число, которое мне не нравилось, было последнее. Оно означало, что круг надо держать не по силе руки, а по дальности, и что человек, стоящий крайним, мёртв ещё до того, как поймёт.

Перед рассветом ко мне подсел Бродир.

Он не спрашивал разрешения и не здоровался. Просто сел рядом и какое-то время молчал.

— Десять шагов, — сказал он наконец.

— Может, одиннадцать.

— Мне хватит десяти. — Он потёр рассечённую бровь, которая с шторма так и не зажила толком. — Ты видел это на льду и понял. Мне это место показали мои люди и видел я лишь разбитый лёд.

— Ты не знал, что искать.

— Не знал, — согласился он. — И вчера бы сказал, что и искать нечего.

Он поднялся.

— Мне это нравится в тебе, — сказал он сверху. — Но таких, как ты, должно быть больше, а не один на сотню человек во всём походе, кто способен читать ситуацию по следам.

Он ушёл, и я не понял, была ли это похвала или он просто пришел скоротать время.

Утром Бродир построил колонну, разбив людей на отдельные небольшие группы.

Это я запомнил отдельно.

Он делал это не как человек, который берёт своё.

Ходил вдоль людей, разводил по местам, кричал на нерасторопных, менял тех, кто плохо держал шаг. И всё — ради того, чтобы восемьсот человек шли ровно.

Ни разу за всю осень я не видел, чтобы он делал что-то не для себя.

— Двадцать шагов! — кричал он. — Ближе двадцати никто не подходит! Крайние — не отставать, середина — не жаться! Группам держаться вместе!

Шли по голому льду.

Ветер вылизал его до синевы, и по такому льду волокуша идёт легко, а вот человек — плохо. За первый час упало столько народу, что Кассий велел обмотать сапоги верёвкой поверх подошвы.

После этого пошли медленнее и почти не падали.

Крошка осталась позади. Впереди была гряда торосов — низкая, длиной в целый переход, битая, серая.

Мы шли к ней три часа и уже почти прошли, когда она вышла.

Я не увидел начала.

Только что справа от колонны был торос — и вот у тороса стоит тварь, и до неё двадцать с чем-то шагов.

Она не бежала. Она стояла.

Потом её на этом месте не стало.

Я услышал крик за спиной раньше, чем понял, где она теперь.

— Станок! — заорал Ольгерд. — Разворачивай!

Я развернул.

Их было меньше, чем в проходе. Гораздо меньше — я потом насчитал двадцать, и это против того числа, которое я даже не пытался считать позавчера.

Разница была не в счёте.

В проходе они подползали. Здесь они просто пропадали на месте — и вот они были в другом.

Первый болт я выпустил в пустой лёд.

Она стояла там, когда я нажимал.

Второй лёг лучше — в бок, ниже плеча, и она развернулась, и я увидел то, чего ждал с вечера: перед рывком она приседает. Коротко, почти незаметно, всем телом сразу.

Приседает и упирается.

— Она садится! — заорал я. — Перед броском садится!

Меня услышали не все, но те, кто услышал, передали дальше.

Дальше было просто и страшно.

Мы били с двадцати. Кто ждал ближе — платил.

Станки работали как надо, впервые за весь поход: шесть на колонну, по три с каждой стороны, и между ними оставалось место, куда никто не мог войти незамеченным.

Кольгрим встал ко второму станку, и там был не он один — с ним стояли трое из его дома, и он показывал им упор так же, как я показывал ему.

Я это увидел краем глаза и сразу забыл.

Одна вышла на нас.

Она села в десяти шагах — я успел это померить глазом, и потом долго не мог поверить, что успел.

Станок был разряжен. Ольгерд стоял с болтом в руке и не успевал.

Я сделал единственное, до чего додумался: столкнул станину вбок, всей грудью, чтобы ложе ушло с её линии.

Она прошла там, где я стоял до этого.

Ровно сквозь то место, где был я еще один удар сердца назад. Меня развернуло в воздухе, и я сел на лёд, и в ушах стало пусто.

Дальше она была уже за нами, среди людей.

Её взяли шестеро, и двое из шестерых потом не встали, и я не знаю их имён.

Ольгерд поднял меня за шиворот и поставил на ноги.

— Помогай, — сказал он. И начал поднимать станину.

— Заряжай, — он сказал это тем же ровным голосом.

Руки у меня тряслись, и он это видел, и повторил ровно то же слово, тем же ровным голосом.

Я зарядил.

Торкель метал с восьми шагов и один раз попал в севшую — гарпун вошёл под лопатку, тварь дёрнулась, но рывка не вышло.

Конунг работал в середине.

До этого дня я не понимал, почему человек, который выглядит на сорок, ведёт клан, где все старше его.

Он был быстрым, я это видел в то утро. Но сейчас он был