Погрешность - Э. Шрайбер

— Сейчас у тебя есть время, а завтра, может, не будет.

Спорить было не с чем. Я показал ему упор, палец свободного хода, гнёзда под ноги и как разворачивать станину, не переставляя её.

Он слушал молча и переспросил один раз, про палец. Потом натянул сам, с первого раза, — и промахнулся мимо льдины в двадцати шагах.

— Плохо, — сказал он.

— Нормально. Я с четвёртого попал.

— Так ты его строил.

Он натянул второй раз. Промахнулся снова, но уже ближе.

— Завтра покажешь остальным нашим.

Это был не вопрос, и отвечать на него не требовалось.

Кассий вёл.

Я перебрался ближе к носу, когда наша лодка вышла вровень с головной, и смотрел на него какое-то время. Он стоял и глядел не вперёд, а вбок — на берег, серый и однообразный, без единой приметы.

— Ты по чему идёшь? — спросил я.

— По берегу.

— Он же весь одинаковый.

— Он не одинаковый. — Кассий не обернулся. — Там были четыре мыса. Три мы прошли. Четвёртый должен встать к вечеру, и он будет выше остальных, с расщелиной посередине. Если я его увижу — я знаю, где мы. Если нет — я не знаю ничего.

Я подождал.

— А если его просто не будет?

— Тогда пойдём вдоль берега на север, пока не упрёмся в лёд, и будем искать вход в него уже там. — Он всё-таки повернулся. — Это будет дольше. Но не смертельно. Я предупреждал, что не буду обнадёживать.

Мыс встал за час до темноты.

Выше остальных, с расщелиной посередине, и в расщелине лежал снег. Кассий смотрел на него чуть дольше, чем нужно, чтобы просто убедиться, что это он.

Мне почему-то стало легче. Хотя ничего не изменилось: та же вода, тот же лёд, те же четыре дня, из которых прошло чуть больше двух с половиной.

Просто человек впереди знал, где мы. Оказалось, этого бывает достаточно.

Перед самой темнотой я заметил воду.

Она стала темнее — не тенью, а сама по себе. У борта ещё зелёная, а в двадцати шагах уже как дёготь, и граница между тем и другим шла ровно, будто кто-то её провёл.

Я видел такую же черту с берега, в горловине, в ясный безветренный вечер.

Тогда она была далеко.

— Асгейр. Посмотри.

Он посмотрел. Долго, молча, склонив голову набок, как смотрят на чужую работу, прежде чем сказать о ней плохое.

— Мёртвая, — сказал он наконец. — Отсюда и дальше, похоже. — Он выпрямился. — Значит, дошли.

Он сказал это без страха. Дойти до места он считал хорошей новостью.

Ночевали снова на воде.

Я не спал долго и считал — не от тревоги, а потому что не считать не умею.

Двадцать шесть станков. Двадцать болтов на станок.

Сорок восемь бортов из пятидесяти четырёх стоят так, что с них видно хотя бы один станок. Я проверил это глазами на закате, пока строй ещё держал порядок.

Значит, шесть бортов не видят ни одного.

Я запомнил это число и не стал додумывать, зачем оно мне.

Четвёртый день начался с того, что вода кончилась.

Та, по которой мы шли все эти дни. Впереди лежали поля. Плоские, белые, сросшиеся краями, а между ними — проходы, иногда в три лодки шириной, иногда в одну.

Строй пришлось ломать.

— По четыре, — передали с головной. — Первым — Кассий. Отставать не больше чем на окрик.

Мы вошли в проход четвёртой четвёркой.

Стены были белые, чуть выше борта, а иногда и выше человеческого роста. Звук изменился сразу: пропал ветер, пропал плеск с боков, остался только скрип весла в уключине и дыхание.

— Не нравится мне это, — сказал Асгейр.

— Что именно?

— Тихо. — Он смотрел вверх, на кромку льда над головой. — На воде так не бывает. На воде всегда что-нибудь шумит.

Я посмотрел вперёд и увидел за полями белую полосу.

Она лежала поперёк всего, от края до края, ровная, без просветов, и была не скоплением слипшихся льдин, а льдом-берегом. Тем, к которому мы шли.

До неё оставалось, на глаз, полдня.

Я успел подумать, что мы дойдём.

Первая вышла из-под льдины слева.

Не выпрыгнула — выдвинулась. Как выдвигается бревно из-под настила, когда его толкнули с другого конца.

Вода вспухла белым. Потом стало видно спину.

Я узнал её раньше, чем понял, что произошло. Та же кожа заплатами. Те же старые сросшиеся переломы вдоль хребта.

Семь с четвертью шага. Я знал эту длину наизусть.

— Тварь! — заорал кто-то с соседнего борта, и это было последнее внятное слово на ближайшее время.

Я развернул станину.

Гнездо, палец свободного хода, тетива на упоре.

Она шла к соседней лодке, а не к нашей. И шла не так, как ходит всё живое в воде.

Она гребла очень странно. Двигалась ровно тем же ходом, каким шла бы по земле, — только вода её сдерживала, и оттого она продвигалась медленно, как телега по пахоте.

Первый болт ушёл чуть выше.

Второй — в плечо, под кожу заплатами, и там остался.

Третьим я попал в голову и пригвоздил её к корме соседней лодки.

И тут уже другая перевалилась через борт другой лодки.

Лодка легла на бок и уже не встала. Люди посыпались в воду с той стороны, где я их уже не видел.

— Справа! — заорал я. — Справа они достают хуже!

Я кричал это когда-то на площади, и меня не услышали.

Здесь услышали.

Двое с гарпунами перешли на правый борт своей лодки и ударили одновременно — в ту, что уже забиралась к ним на борт.

Она дёрнулась не в их сторону, а в другую — ей понадобился лишний удар сердца, чтобы развернуться так, как ей было удобно.

Этого хватило. Торкель метнул гарпун с восьми шагов, и он вошёл ей под челюсть, и его сразу приняли на четыре руки и стали тянуть, разворачивая ей голову вниз, к воде.

Она ушла под воду сама. С гарпуном — и потянула за собой людей на верёвке.

Верёвку успели отпустить.

Их было много.

Я не считал их. Потом, при разборе, честно попытался и не смог.

Знаю только, что они выходили по всей длине прохода. И что льдина, под которой ничего не было, ничем не отличается от льдины, под которой что-то есть.

Мы стреляли.

Двадцать болтов.