Погрешность - Э. Шрайбер

— Знаю. Поэтому и объезжал. Завтра будем менять лодки местами: те, что целы, — к краю, те, что чинили, — в середину. Асгейр так решил.

— А спать когда?

— После тебя. До утра надо починить станки, насколько это будет возможно.

Я устроился на ночь, привалившись спиной к борту.

Кассий подошёл, когда я уже почти засыпал, и слегка напугал меня своим голосом.

— Второй день позади, — сказал он. — Половина пути пройдена.

Я поднял голову. Он смотрел не на меня — за борт, в темноту.

Я попробовал почувствовать что-то по случаю того, что мы уже сутки идём там, где из наших никто не бывал.

И не почувствовал ничего особенного. Просто ещё одна вода, ещё более чёрная, чем та, что была вчера.

— Дальше начинается то, чего я толком не знаю, — сказал Кассий, будто прочитав мои мысли. — Не потому что скрываю. Потому что здесь я сам еще не бывал, и только знаю направление.

— Звучит обнадёживающе.

— Я предупреждал, что не буду обнадёживать, — сказал он. — Только предупреждать.

Он ушёл к своей лодке, а я остался лежать, слушая, как вокруг постепенно затихает лагерь на воде — тысяча человек, вымотанных штормом, наконец позволивших себе уснуть.

Асгейр устроился рядом, привалившись спиной к тому же борту.

— Спишь? — спросил он тихо.

— Пытаюсь.

— Ну тогда я тоже. — Он помолчал. — Дома сейчас, наверное, тоже не спят.

— Наверное.

— Я уже начал скучать по тому, чтобы просто не считать, сколько дней осталось. — Он завозился, устраиваясь удобнее на жёстких досках. — Ты вот считаешь всё время. Я это давно заметил.

— Привычка.

— Наверное, полезная привычка. Не завидую, но полезная.

— А ты чем обычно занят, пока не работаешь и не спишь?

— Считаю дыры в бортах, которые ещё не залатал. — Асгейр почесал шею. — Три штуки. Завтра с утра надо будет залатать.

— Успеем?

— Должны, если шторм снова не придёт. При другом раскладе, придётся латать лодки на ходу. А я этого бы не хотел.

Он замолчал, и я тоже, слушая, как где-то на соседних лодках еще переговариваются люди —вполголоса. Те, кто также как и мы не мог уснуть.

Больше он ничего не говорил. Через несколько минут его дыхание выровнялось, и он уснул быстрее, чем успел додумать последнюю мысль.

Впереди у нас было ещё два дня.

Я больше не знал, чего можно от них ожидать, и, кажется, впервые за весь поход это незнание не пугало меня так, как должно было бы пугать.

Может быть, потому что бояться неизвестного было уже поздно, а известного и без того хватало на все оставшиеся силы.

Я лежал и слушал воду. Ровный плеск, без злости, без напора. Пытался запомнить именно этот звук — не потому, что он был каким-то особенным, а потому, что он успокаивал.

Заснул я раньше, чем успел додумать эту мысль до конца. И наверное, это было к лучшему.

Глава 38. Шесть бортов.

Ольгерд не спал.

Я понял это по рукам. Он держал скобу, и скоба ходила у него в пальцах мелко и ровно, как ходит доска под рубанком, когда рука уже не своя.

— Сколько обошёл?

— Все семь.

— И?

— Четыре держат. Три — как повезёт.

Он сказал это без досады. Просто выложил, как выкладывают на стол то, что принесли.

Я забрал у него скобу. Он не стал спорить — сел на банку, привалился к борту и уснул, кажется, ещё до того, как затылок коснулся дерева.

Утро третьего дня началось с починки.

Асгейр латал пробоины — те три, что не успели закрыть накануне. Две изнутри, одну снаружи, свесившись через борт по пояс, пока двое держали его за ноги.

Вода была такая, что от неё сводило кисть за десять ударов сердца.

— Долго ещё? — спросил я.

— Столько, сколько понадобится, — сказал он снизу. — Латать нужно не быстро. А насухо. Насухо здесь не выйдет, значит, будем латать плохо и часто.

Он вылез, красный, с ободранными костяшками, и потребовал жира.

Строй перестроили ещё в темноте. Целые борта ушли к краям, чинёные втянулись в середину.

Мы шли теперь третьими от края. Станок целый, лодка целая — значит, наше место по краям строя.

Льда стало больше.

Не сразу и не заметно. Просто к середине дня я поймал себя на том, что смотрю не на воду, а на промежутки между кусками, и что промежутки эти надо выбирать.

Куски шли уже не с телегу, а с длинный дом. Плоские сверху, с рыхлым белым горбом посередине.

Под водой льдины больше, чем над ней. Это видно по тому, как их обходит лодка: не по краю, а куда шире.

— Первый раз такое видишь? — спросил Ульрик.

Он сидел через два весла от меня, как и в первый день.

— Такое — первый.

— А я не первый. — Он сказал это со сдержанной гордостью человека, которому редко есть чем похвастаться. — Мы с отцом ходили к Тюленьим камням по весне, когда лёд стоял. Там тоже так было.

— Ты почему пошёл? — спросил я.

— Дом Хальвара идёт. Я из дома Хальвара. — Он пожал плечами так, будто я спросил, почему у него две руки. — Твой отец меня в лодку взял, когда мне было четырнадцать. Он тогда сказал: гребёшь плохо, но зато громко. Я до сих пор не знаю, что это значило.

— Я тоже не знаю. — Про себя я усмехнулся.

— Вот и я говорю.

Он вернулся к гребле. Я вернулся к своим мыслям.

Кольгрим перелез к нам через борт, когда две лодки притёрлись друг к другу на повороте.

Он не спросил сразу. Сначала обошёл станок кругом, насколько кругом можно обойти что-либо на лодке, потрогал станину и подёргал жилу.

— Сколько человек надо, чтобы его натянуть?

— Одного.

— А чтобы попасть?

— Тоже одного. — Я подумал. — Только другого.

Он усмехнулся. Усмехался он редко, и лицо у него от этого не становилось мягче.

— Меня научишь?

—