Погрешность - Э. Шрайбер

— Говорите.

— Если со мной что-нибудь случится, — сказал он, — Кольгрим примет дом. Он уже в курсе. Но он не умеет говорить с Советом, а без этого дом за пять лет растащат на доли.

Он вытер руки о полу.

— Помоги ему, хотя бы первое время, пока не освоится. Не за меня. За двадцать дворов, которые ни в чём не виноваты.

Я стоял и думал ровно одну вещь: он уже решил для себя что-то заранее и скорее всего в его расчетах с высокой долей вероятности он может и не вернуться.

— Договорились, — сказал я.

Он кивнул и вернулся к мешкам, и больше мы в то утро с ним не разговаривали.

Кассия я нашёл у головной лодки — той, что должна была идти первой, задавая путь остальным.

Он стоял и разглядывал воду за горловиной.

— Готов вести? — спросил я.

— Готов настолько, насколько можно быть готовым к тому, что делал последний раз слишком давно, чтобы помнить это в подробностях.

— Это лучше, чем если бы ты не делал вовсе, но всё равно не очень обнадёживает.

— Зато честно, — сказал он. — Обнадёжить, наверное, я мог бы, но ты уже достаточно хорошо меня знаешь, чтобы отличить моё обнадёживание от правды.

Он повернулся ко мне, и что-то в его лице было чуть мягче обычного.

— Твои станки отличные, — сказал он. — Я проверил утром, пока ты спал. Все двадцать шесть.

— Ты проверил мою работу?

— Я проверяю всё, от чего может зависеть, доживём мы, добираясь до места, или нет. Твоя работа в их числе и качестве. — Он чуть склонил голову. — И она в порядке. Можешь не проверять снова, хоть я и знаю, что проверишь.

И он оказался прав. Я проверил ещё раз, правда только свой, уже сев в лодку, просто чтобы руки знали, что делать в последние минуты перед тем, как делать станет нечего.

Астрид встала на мостки, где повыше, — двое придержали её под локти, — чтобы её было видно от одного края причала до другого, и подняла руку.

Шум стих не сразу — слишком много людей, слишком много прощаний в разгаре, — но всё же стих.

— Я не буду говорить долго, — начала она, и по кругу пробежал сдержанный смешок: все помнили её слова с самого первого дня съезда. — Скажу то, что должна сказать перед тем, как вы уйдёте, и то, что должны услышать те, кто останется.

Она обвела взглядом причал — сначала лодки, потом толпу оставшихся.

— Уходит больше тысячи. Идут за тем, чтобы то, что случилось этой осенью, не случилось впредь — ни здесь, ни там, откуда вы пришли. Идут не только за нас. За всех, до кого вода могла бы дотянуться, если мы её не остановим.

Она посмотрела туда, где стояли старшие кланов — те, кто прислал людей, но остался здесь, на берегу, они всё равно были уже слишком стары или слишком нужны собственному клану, чтобы идти.

— Вы, кто остаётся здесь, у нас, — сказала она, обращаясь уже к ним, — будете держать этот берег вместе с нами, пока не вернутся те, кто ушёл. Это не меньшая работа, чем та, что предстоит им. Помните это, когда захочется думать, что вам досталась работа легче.

Никто не возразил.

— Дорога у вас впереди не быстрая, — продолжила она, обращаясь теперь к лодкам. — Погода стоит, дозорные подтвердили на два дня вперёд, дальше — как получится. Кассий поведёт. Слушайте его так, как слушали бы своего старшего, потому что там, куда вы идёте, он единственный, кто уже бывал в подобных местах.

Она помолчала, будто подбирая последние слова с той же тщательностью, с какой всегда подбирала.

— Возвращайтесь, — сказала она наконец. — Все, кто сможет, вы нужны нам дома. А тем, кому вернуться не суждено, — пусть о вас помнят и говорят только хорошее.

Это было странное напутствие — не то, что говорят обычно перед боем, — но оно легло в тишину так, будто бы было единственно верным на этот случай.

С Хельгой мы простились ещё у самой воды, чуть в стороне от общей толпы.

— Ну, — сказала она.

— Ну, — повторил я, не найдя слов лучше и слегка улыбнулся.

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, но без той жёсткости, что была в нём раньше, во время тренировок.

— Помнишь тот вечер? — спросила она вдруг. — Двор, стойка, «хуже, чем нужно»?

— Помню.

— Я тогда не была уверена, что из тебя вообще что-то выйдет. Ты стоял так, будто боялся, что земля под ногами сейчас уйдёт.

— А теперь?

— А теперь ты стоишь так, будто врос в землю и теперь она обязана тебя выдержать, и мне даже немного радостно оттого, что я приложила к этому руку.

Она сказала это со своей обычной сухой прямотой. Только голос на этот раз чуть дрогнул — едва заметно, на самой грани.

— Ты научила меня падать и подниматься, — сказал я. — Этого уже достаточно.

— Хватит, но не всегда и не на всё. Но должно хватить для тебя.

— Это утешительная мысль?

— Я не умею утешать, — сказала она. — Я умею говорить правду и надеяться, что правда сама окажется утешительной. Но, правда, не всегда получается.

Она вдруг, без предупреждения, обняла меня — крепко и коротко, так не похоже на неё, что я не сразу понял, как на это ответить. А когда понял, обнимать уже было почти некого: она отступила так же быстро, как и обняла.

— Иди, — сказала она. — Пока я не передумала и не пошла следом, невзирая на приказ Астрид.

Я пошёл.

Мать я нашёл у самого края причала, там же, где её оставил Эйвинд.

Она не плакала.

Я знал, что не заплачет и сейчас: она давно перестала показывать это на людях. Но что-то в