Погрешность - Э. Шрайбер

лук: рычаг требовал не силы рук, а веса всего тела, брошенного назад в нужный момент, а прицел через каменное ложе давал совсем другую линию взгляда, чем через стрелу над плечом.

Первый из них выстрелил слишком рано, не довзведя до конца, и болт ушёл в песок в пяти шагах перед собой.

— Ещё раз, — сказал я, поправляя рычаг. — Дожимай до щелчка. Если не щёлкнет — не готово.

Второй раз он дожал до конца. Болт лёг в бревно на пятнадцати шагах, не по центру, но лёг.

К вечеру двое из них уже могли взвести станок и попасть в то же бревно, воткнутое в песок саженях в двадцати. Не идеально, но достаточно.

На двенадцатый день горн у горловины протрубил иначе, чем обычно, — не тревогу, а тот особый долгий сигнал, которым встречали большую делегацию.

Пришёл Клан Чёрного Плёса — не весь, вторая волна, те, откуда прибыл Эйвинд.

Эйвинд встречал их сам, стоя на причале рядом со мной.

— Знакомые лица? — спросил я.

— Все знакомые. — Он смотрел на подходящую лодку так, как смотрят на письмо, которое давно ждал и одновременно боялся получить. — Тридцать лет одни и те же лица, Стейн. Привыкаешь.

Среди прибывших была женщина лет пятидесяти, которая, ступив на причал, сперва обняла Эйвинда так крепко, что он охнул, а потом отстранилась и с размаху дала ему подзатыльник.

— За что? — спросил Эйвинд, потирая затылок.

— За то, что не дождался нашего возвращения и уплыл. Мы три дня гребли, думая, что ты уже там.

— Меня оставили.

— Знаю. Гонец догнал нас на второй день. — Она обвела взглядом причал, мастерскую, станки на носах лодок. — Хорошо, что оставили. Здесь тоже нужны руки, которые понимают дерево.

Она оказалась права раньше, чем я успел спросить, что она имеет в виду: к вечеру двое из прибывших с Чёрного Плёса уже стояли рядом со мной у верстака, разбираясь в чертеже станка так, как разбирается плотник, а не воин.

К пятнадцатому дню людей на берегу было больше, чем я мог сосчитать на глаз, а станков — двадцать два.

Больше, чем я обещал Свенну в самый первый вечер. Больше, чем я вообще считал возможным, пока не начал считать заново после каждой новой пары рук.

— Ты доволен? — спросил меня Кассий, зашедший в мастерскую на исходе того дня.

— Не знаю, насколько «доволен» применительно к этому.

— Значит, доволен, но не позволяешь себе сказать это вслух, — заметил он, поднимая один из готовых станков и разглядывая крепление. — Хорошая работа. Тетива натянута отлично.

— Жилы охотничьи. Пришлось скручивать, и поэтому они толще обычного.

— Заметно. — Он вернул станок на место. — В школах такие делают из металла, но они и больше, и вряд ли бы мы их смогли поставить хоть куда-то, их с места не сдвинуть. Твои, думаю, прослужат достаточно для похода, может даже больше.

— А может, меньше.

— Может, и меньше, — согласился он, без всякой попытки утешить. — Но я не видел за все свои годы, чтобы кто-то делал так много за такой малый срок из того немногого, что было под рукой.

— Сколько лет ты вообще смотришь на то, как люди делают оружие?

— Достаточно, чтобы разучиться удивляться. — Он провёл пальцем по краю ложа, вдоль шва, где дерево соединялось. — Ты меня удивил. Впервые за последние лет двадцать, если считать честно.

Это было ближе всего к похвале из всего, что я от него слышал, и я не нашёлся, что на неё ответить.

Свенн в тот же вечер сорвался — не на меня, на доску, которая треснула под неверным углом распила, и он отшвырнул её через всю мастерскую с такой силой, что она чуть не задела Ольгерда и застряла в стене.

Все замолчали.

— Прости, — сказал Свенн в повисшую тишину. — Не хотел, я не метил в стену.

— А в кого? — спросил я, поднимая расколотую половину.

— Ни в кого. Или во всё разом, я уже не разбираю. — Он сел прямо на пол мастерской, спиной к верстаку, и потёр лицо ладонями. — Каждый день слышу горн, каждый день думаю: вот они, вот бойцы, наконец хоть что-то — а это снова телега с досками или клан, у которого лодка течёт. Я так больше не могу.

— Так ты не обращай внимание, — сказал Гуннар негромко, не отрываясь от своей распорки. — Считай готовые станки. Это хотя бы зависит от нас.

Свенн посмотрел на него долго, потом на ряд готовых станков у стены — на тот момент их было уже много, — и что-то в его лице разжалось, самую малость.

— Сколько ещё надо? — спросил он.

— Сколько успеем.

— Тогда давай доску. Другую.

Он поднялся, отряхнул колени и вернулся к работе, и больше в тот вечер никто ничего не бросал через мастерскую.

К восемнадцатому дню я начал ставить станки не на новые лодки, а на старые, те тридцать одну, что стояли на берегу с самого начала, — усиливая крепления там, где Асгейр находил слабину, добавляя второй упор там, где станок уже стоял, но неуверенно.

К этому времени руки у меня саднили постоянно, а не только к вечеру, и я перестал это замечать так же, как перестал замечать шум лагеря, разросшегося за три недели до размеров небольшого городка.

Конунг зашёл в мастерскую один раз, на пятнадцатый или шестнадцатый день, — я уже путал числа, — и молча обошёл ряд готовых станков, ничего не трогая руками, только глядя.

— Много, — сказал он наконец.

— Мало, — ответил я, не подумав, и тут же удивился собственной резкости.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Мало для чего?

— Не знаю. Просто мало. — Я вытер руки о тряпку, давая себе время сформулировать точнее. — На каждой лодке должен быть хотя бы один. Их пятьдесят с лишним. У меня двадцать с небольшим.

— На каждой лодке не нужен. Нужен там, где решит дело, а не там, где просто есть место.

— Откуда мне знать заранее, где оно решит?

— Неоткуда, — согласился он. — Поэтому ставишь, где можешь, и надеешься, что угадал. Это не хуже, чем то, что делаю я, когда ставлю людей в строю.

Больше он