Погрешность - Э. Шрайбер

собранных. Три недели до того, как последний клан приведёт своих. Семьдесят из ста — южному клану, тридцать — тем, кто пойдёт. Десять походов на помощь когда-нибудь потом.

Три недели.

Я поймал себя на том, что считаю их не как срок ожидания, а как срок работы: три недели — это ещё десять станков, если не спать. Или пятнадцать, если ставить только на те лодки, что пойдут первыми.

И одно число, которого никто сегодня не назвал вслух, потому что назвать его было некому: сколько из этой тысячи вернётся обратно.

Я попробовал прикинуть и остановился на середине счёта.

Впервые за всю осень я оборвал расчёт нарочно.

Глава 35. Подготовка.

На следующее утро я насчитал в мастерской материала на семь станков.

Дуб был — Асгейр придержал часть про запас ещё с осени, сам не зная зачем. Сосна нашлась в остатках от вышек. Не хватало жил на тетивы: те, что я заготовил в начале зимы, ушли на десять станков для наших лодок, а новых китов никто бить не собирался посреди сборов войска.

— Возьми у охотников, — сказал Асгейр, когда я пожаловался. — У них жилы для лука. Тоньше, чем нужно. Но это не беда — тоньше можно перекрутить и сделать толще, а толстую уже не утончишь. Бери, что есть.

Он оказался прав. Тоньше означало больше времени на протяжку — приходилось перекручивать по две-три нити в одну, прежде чем тянуть, — но не означало брак.

К вечеру первого дня я пересчитал заново и получил не семь, а десять — если Гуннар и Ольгерд встанут со мной с рассвета, а Свенн перестанет отвлекаться на каждую лодку, показавшуюся у горловины.

— Я не отвлекаюсь, — сказал Свенн. — Я слежу, не опоздавшие ли.

— Ты слушаешь горн раньше, чем я успеваю сказать «подай доску».

— Значит, у меня хороший слух.

Спорить с этим было нечего, и я не стал.

Снег лёг в первую же ночь — не сильный, но настоящий, тот, что уже не растает до весны. Я вышел утром и увидел мастерскую занесённой по щиколотку, а поверх снега — цепочку следов Гуннара, который пришёл раньше меня и уже разгребал дорожку к двери.

— Снег начался раньше, — сказал он, не оборачиваясь.

— Заметил.

— Значит, и вода встанет раньше. Успеем до льда — хорошо. Не успеем — придётся рубить проход.

Он сказал это так буднично, будто речь шла о заготовке дров, и я подумал, что три недели назад такая фраза заставила бы меня остановиться и пересчитать всё заново. Теперь я просто взял топор и пошёл счищать снег со второй распорки.

Первые лодки пришли на четвёртый день.

Клан с восточного берега — не тот, что спорил на Совете, кто-то помельче, — привёл сорок человек и две лодки, обе латаные, обе явно не рассчитанные на зимний переход в их нынешнем виде. Асгейр осмотрел борта, покачал головой и отправил своих людей конопатить швы, пока гости отогревались у костра.

— Успеете до похода? — спросил я.

— Успеем, если эти двое не решат, что лодка чинится сама, пока они спят. — Асгейр кивнул на молодых парней, привёзших лодки. — Обычно именно так и решают.

Не решили. К утру швы были готовы, и я поставил на нос первой станок — свежий, из тех семи, что мы собрали за четыре дня.

Вторую вооружить не успели: жил не хватило, а протяжка новой тетивы занимала целый день сама по себе.

— Пойдёт с гарпуном, — сказал я хозяину. — Станок поставим на следующей, если придёт.

Он не спорил. К тому времени уже все понимали, что станки достаются не по знатности клана, а по очереди, в которой лодка оказалась готова их принять.

Дни потекли одинаково, и в этом одинаковом течении была своя польза: я перестал считать часы и начал считать станки.

Утро — заготовки. Полдень — сборка. К этому времени руки у Гуннара и Ольгерда уже не требовали объяснений, какой угол у ложа, какой у упора, — и я начал доверять им целые станки, проверяя только натяжение, а я занимался тетивами.

Вечер — снова тренировки.

Это была единственная часть работы, которую я никому не отдавал. Жила из охотничьего лука тянется иначе, чем жила с промысловой лодки, и ошибиться в узле означало потерять день на новую заготовку, а дней у нас было не много.

Ошибся я на второй день — один раз, и хватило одного.

Тетива лопнула не на протяжке, а уже на станке, при первой пробной натяжке, — с сухим коротким треском, от которого я отшатнулся раньше, чем понял, что произошло. Обрывок хлестнул по руке, оставив длинную ссадину через костяшки, и ещё долго потом я находил в мастерской обрывки жилы, залетевшие в самые неожиданные углы.

— Больно? — спросил Ольгерд.

— Терпимо.

— Значит, будешь ещё раз натягивать так же?

Я посмотрел на руку, на станок, на день, который эта ошибка только что съела.

— Буду. Только с запасом на растяжение, а не впритык.

Второй раз я тянул медленнее, оставляя палец свободного хода там, где в прошлый раз оставил без запаса, — и тетива выдержала, и весь остаток вечера я объяснял Гуннару и Ольгерду именно этот палец свободного хода, чтобы больше никому не пришлось вычислять его собственной кровью.

К концу первой недели станков было пятнадцать.

Я сам не поверил числу, пока не пересчитал дважды. Пятнадцать — это была верхняя граница того, что я называл Свенну в первый вечер, «если не спать», и мы почти не спали, работать начинали еще до рассвета, а заканчивали глубокой ночью.

Лодки приходили волнами, и в каждой волне был свой рассказ, как добрались.

На восьмой день пришёл клан с озёрных верховьев — те, что живут дальше всех от моря и потому дольше всех собирались: их гонец шёл не четыре дня, а семь, потому что дорога петляла через перевал, засыпанный ранним снегом. Привели восемьдесят человек и три лодки, взятые взаймы у соседей, потому что своих мореходных у них отродясь не водилось.

— Мы озёрный народ, — сказал их старший, разглядывая станок так, будто видел разводной ключ. — Топором машем неплохо. С этим — не приходилось.

— Покажу, — сказал я.

Показывать оказалось дольше, чем я рассчитывал. Взвести станок — не то же самое, что взвести обычный