Погрешность - Э. Шрайбер

— Хельга, — продолжила Астрид, не давая паузе затянуться. — То же самое.

— Я не спорю.

— Знаю, что не споришь. Говорю, чтобы все слышали, а не чтобы ты услышала.

Хельга кивнула. Рука у неё была подвязана — ту самую, правую, ей перетянули к вечеру, когда стало ясно, что утреннее держание прохода даром не прошло.

Я смотрел на них обоих и понимал, что Астрид права до последнего слова, и что я никогда в жизни не хотел бы быть на её месте.

Она называла имена людей, которые останутся защищать посёлок, и в каждом имени было второе, непроизнесённое: этот, если что, умрёт здесь, а не там.

Конунг заговорил, когда с раскладкой было покончено.

Он не вставал — как и вчера. Просто дождался паузы и сказал в неё, ровно и негромко, так, что круг снова замолчал сам.

— Мой клан идёт.

Пауза.

— За плату.

Я видел, как несколько человек в кругу переглянулись. Не возмущённо — скорее с тем выражением, с каким смотрят на человека, сказавшего вслух вещь, которую все и так предполагали.

— Называй, — сказала Астрид.

— Туши. — Он поднял руку, показывая в сторону берега, где всё ещё лежали пятнадцать штук. — Все. Эти пятнадцать и все, что будут убиты в походе. Мы забираем их целиком.

Тишина стала другой.

— Зачем? — спросил кто-то из дальних.

— Это моё дело.

— Это станет нашим делом, если окажется, что вы вытаскиваете из них что-то, чего мы не понимаем.

— Вы и так не понимаете, — сказал конунг. — Разница в том, что мы понимаем. За это вы и платите.

Я это уже видел утром — как они работают с тушами.

Не разделывали, как разделывают кита или тюленя, снимая всё подряд. Резали прицельно.

Один вскрывал, второй смотрел, третий записывал. И брали далеко не всё — из некоторых туш, кажется, не взяли вообще ничего и просто пошли дальше.

Значит, им нужно не мясо и не шкура.

Значит, им нужно то, что бывает не в каждой.

Я стоял и вспоминал разговор двухмесячной давности.

Кассий тогда, разбирая с нами то, что осталось после нападения, обмолвился вскользь: в тварях есть вещи, за которые в тёплых землях дают хорошие деньги.

Тогда я пропустил это мимо ушей. Было не до того.

Теперь я вспомнил и это, и то, как утром конунг наклонился над развороченной грудью крупной и достал оттуда что-то, помещавшееся между двумя пальцами.

И как он на это смотрел.

Он не за плату сюда пришёл, подумал я. Он пришёл посмотреть, есть ли здесь то, что он ищет, а плату назначил после того, как убедился.

Вслух я, разумеется, ничего не сказал.

— Дальше, — сказала Астрид.

— Дальше — сфера.

Круг зашумел впервые за весь день.

— Когда вы закроете эту вашу дыру куполом, — продолжил конунг, не обращая внимания на шум, — кто-то должен будет за ним стоять. Заслон, люди в смену, круглый год. Это делаем мы. И купол переходит к нам.

— Купол — это единственное, что стоит между нами и бездной, — сказал Бродир. — Ты просишь отдать его чужому клану.

— Я прошу отдать его тем, кто умеет с ним обращаться и кому есть чем платить за постоянную стражу. Вы можете держать там людей круглый год? Своих людей, зимой, за четыре дня пути от дома?

Бродир не ответил.

— Тогда его будем держать мы, — сказал конунг. — И иногда открывать.

— Ты не знаешь, о чём просишь, — сказал Кассий.

Он говорил из круга, стоя, и я впервые за два дня услышал в его голосе то, чего в нём не было даже вчера, когда его звали приезжим шарлатаном.

— Тогда объясни.

— Сфера — не дверь. У неё нет петель и нет ручки. Это заслон, поставленный один раз и рассчитанный на то, чтобы стоять, пока стоит. Каждое открытие — это не «приоткрыть и закрыть обратно». Это заново уговорить его встать на место.

— И он встаёт?

— Неизвестно, насколько его хватит.

— Значит, встанет и дальше, — сказал конунг.

— Я говорю: неизвестно. — Кассий не отвёл взгляда. — И ещё одно. Я не видел, чтобы кто-нибудь использовал такой артефакт, сделанный из дерева. Я видел каменные. Видел стеклянные. Их ставят школы — и даже школы меняют их раз в несколько лет.

— Тогда мы будем первыми, кто узнает.

Сказано это было ровно, без вызова, и именно поэтому прозвучало хуже, чем если бы он огрызнулся.

Я смотрел на Кассия и видел, что он мог бы сказать ещё многое. И что он этого не скажет — потому что круг уже слушал не его.

— Зачем открывать?

— Затем, зачем всё остальное. — Он впервые за разговор чуть повёл плечом. — Оттуда идёт то, за что платят. Пока купол закрыт наглухо, он никому ничего не даёт. Открывать будем мы, по своему счёту, и собирать урожай тоже будем мы.

Вот теперь круг зашумел по-настоящему.

Я слышал в этом шуме всё сразу: и «они наживаются на нашей беде», и «а кто ещё будет там стоять», и «пусть стоят, лишь бы стояли», и «сколько же они с этого возьмут».

Астрид дала шуму продержаться ровно столько, сколько было нужно, чтобы все высказались друг другу, а не ей.

Я стоял и слушал, и меня не отпускала одна мысль, которую я не мог ни додумать до конца, ни отогнать.

Всё, о чём они сейчас спорили, — купол, доли, урожай, — стояло на одном допущении: что купол вообще получится поставить. Что мы дойдём. Что Кассий сделает то, что обещал сделать.

Тысяча человек собиралась делить шкуру зверя, к которому ещё четыре дня пути по зимней воде.

Вчера конунг сказал почти теми же словами про школы: пока соберутся, пока решат, пока поделят ещё не убитого зверя.

Сегодня этим занимались мы сами, и никто, включая меня, не находил в этом ничего странного.

Потом Астрид подняла руку.

— Всё? — спросила она конунга.

— Нет. Есть то, что даю я.

Он выпрямился на скамье — первое движение за весь день, которое можно было назвать движением.

— После того как школы придут и всё здесь заберут себе — а они заберут, — мой клан остаётся должен. Любому клану, до которого эта дыра может дотянуться