Погрешность - Э. Шрайбер

— Ты не находишь, что это подло?

— Это честно.

Он пожал плечами. Я уже научился отличать это движение от настоящего безразличия, и сейчас оно значило не «мне всё равно», а «я давно перестал удивляться людям».

— Использовать его вину, не веря ни единому его слову, — вот это было бы подло. А он взвешивал каждое слово. Может, даже готовился заранее.

Я подумал о том же самом и не нашёлся, что сказать.

Мы со Свенном шли домой вдоль берега, по темноте.

Во мне спорили две мысли, и ни одна не уступала.

Первая: Бродир, кажется, впервые за то время, что я успел его узнать, сделал что-то правильное не по расчёту.

Вторая: конунг, при всём своём холоде, был прав насчёт того, что станет с этой правильностью к утру.

— Как думаешь, они согласятся? — спросил Свенн.

— Не знаю. — Я посмотрел назад, туда, где уже тлели костры расходящегося Совета. — Знаю только, что мы не можем ждать, пока они решат. Линия стоит вооружённой не потому, что кто-то так захотел.

— А если никто не согласится вовсе? Если завтра снова начнут считать мешки зерна, как сказал конунг?

— Тогда пойдём тем числом людей, что наберётся, — сказал я.

И, произнеся это вслух, понял, что обдумывал этот вариант уже давно.

— Плохо будет, если пойдём малым числом. Но хуже, если даже не попробуем.

Свенн остановился.

— Ты сейчас говоришь как человек, который уже решил за клан, — сказал он.

Я хотел возразить ему и не смог.

Потому что он был прав, и потому что я не заметил, когда успел измениться. Месяц назад я стоял на пороге длинного дома и не мог выдавить из себя даже четыре имени вслух. Сегодня я уже говорю — и за себя, и за него, и за тех, кого даже не спрашивал.

— Не за клан, — сказал я наконец. — За тех, кто согласится.

— Это почти то же самое.

Он пошёл дальше, а я шагал за ним.

Спорить было не о чем: он был прав дважды.

Свенн молчал, и остаток дороги мы шли в тишине.

Я долго не мог уснуть.

За стеной мать и Эйвинд обсуждали, что видели сегодня на Совете. В словах матери Бродир звучал храбрее, чем я запомнил, а конунг — холоднее.

Может, так оно и было. А может, каждый пересказ выходит именно таким, каким человеку хотелось бы его помнить.

Я лежал и перебирал в голове голоса, прозвучавшие за день: сколько за поход, сколько против, сколько промолчало.

Счёт не сходился ни в одну сторону.

Может быть, поэтому Астрид и решила перенести решение на завтра. Не потому что все устали, а потому что не хотелось объявлять наугад.

Тело почти не устало: целый день на ногах.

Мешало другое.

Голова, которая теперь не путалась в мелочах, помнила каждое лицо, каждый довод и каждую паузу перед ответом. И не отпускала до утра ни одну мелочь, что произошла на Совете.

Глава 33. Рассвет.

Рог прозвучал на рассвете.

Дальний они бы даже не услышали. Этот был ближний.

Первая вышка. Та, что стоит ближе всех к посёлку.

Я вскочил раньше, чем понял, что проснулся. Хельга уже была у двери с топором. Мать не произнесла ни слова — просто оделась вместе с нами и на выходе из дома направилась к длинному дому.

Снаружи было серо и холодно. Тот час, когда ночь уже кончилась, а утро ещё не началось, и лагерь на склоне только-только начинал шевелиться: где-то раздували огонь, где-то женщина набирала воду, кто-то шагал к ближайшим кустам, зевая.

Рог оборвал всё это разом.

Две тысячи человек проснулись одновременно, и я впервые увидел, как выглядит паника, растянутая на полверсты берега.

Дальше я почти ничего не решал. Просто бежал туда, куда бежали все, кто знал, что делать, — к лагерю.

Про первую вышку мне рассказал Кассий, уже потом, когда всё кончилось.

Он в тот час гулял неподалёку — он вообще плохо спал последние недели и часто уходил к воде до рассвета, — и оказался в сотне шагов от вышки, когда тварь вышла со стороны скал.

— Со скал, — сказал он. — Не от воды. Дозорный успел развернуть станок, потому что ему не пришлось переставлять станину. Один болт.

— Попал?

— Под нижнюю челюсть. Прошло насквозь и ушло в мёрзлую землю.

Кассий помолчал.

— Он целил не в шею, — добавил он. — Он целил куда попадёт. У него был один болт и время на один выстрел.

Я сходил туда днём, когда стаскивали туши.

Тварь так и лежала поперёк тропы, пришпиленная к земле, — и болт был тот самый, тяжёлый, в руку взрослого мужчины, из тех, что я собирал своими руками полтора месяца назад.

Станок наверху был развёрнут в сторону тропы, не в сторону воды.

Тот самый разворот, ради которого я ставил механизм на вращение и вырезал гнёзда под ноги треноги. Асгейр тогда сказал, что вращение — лишняя работа, потому что стрелять всё равно будут в воду.

Я не стал напоминать ему об этом.

Дозорный к тому времени уже отсыпался, а с ним сидел на камнях незнакомый мне человек с луком за спиной — как выяснилось, его двоюродный брат из дальнего клана, пришедший ночью поболтать после шести лет разлуки.

Поболтали.

Их было пятнадцать.

Я сосчитал позже, когда всё кончилось и трупы стаскивали в одно место, — но и тогда, в самом начале, по тому, как расходились крики вдоль берега, было ясно: не одна, не две. Много.

Двенадцать обычных. Три больших.

Больших я узнал сразу. Четырнадцать шагов, короткая тупая морда, клыки наружу, глаза вразброс по всей голове — как та, что убила моего отца у длинного дома. Тот вид, после которого нормальный человек перестал бы спать вовсе.

Одна из них шла по берегу прямо через лагерь.

Я видел, как она взяла шатёр целиком — не разорвала, а именно взяла, как берут горсть, — и как то, что осталось от шатра, полетело в сторону