Погрешность - Э. Шрайбер

Не то чтобы мир был мне неинтересен. В прошлой жизни хватало ближайших мест, до которых максимум день-два на машине. А в этой, когда я в полной мере осознал, где и в какое время родился, мыслей куда-то вырваться особо не возникало.

Так, слегка далёкие: неплохо бы посмотреть, что находится дальше, чем соседи в дне пути по переходам.

В плавания меня не брали — считали слишком слабым для переходов по морю. Вот и приходилось стучать по доскам в мастерской да иногда ходить с кем-нибудь на соседний берег по поручениям.

— Тридцать лет там прожил, — сказал Эйвинд. — Ушёл мальчишкой, вернулся стариком.

Стариком он не выглядел.

— Почему тридцать лет? — спросил я, прежде чем успел подумать, уместен ли вопрос. — Вы же с матерью разве не отсюда?

Эйвинд взглянул на мать. Она едва заметно качнула головой — не запрет, скорее просьба не сегодня, — и он, кажется, понял её без слов лучше, чем я успел бы понять за весь вечер.

— Долгая история, — сказал он. — Расскажу как-нибудь, когда будет время её слушать целиком, а не урывками между лодками.

— Ты говоришь совсем как один мой знакомый.

— Надеюсь, знакомый неплохой.

— Неплохой, — согласился я, подумав о Кассии, о его «не сегодня», сказанном столько раз, что я почти перестал их считать.

Мать всё это время держала брата за руку. Не отпускала.

Я никогда не видел её такой. Не той женщиной, что держится работой и не садится, — а просто сестрой, у которой наконец нашёлся брат.

Вечером мать позвала его в дом.

Впервые за долгое время за нашим столом сидело на одного человека больше, чем в последнее время. И впервые это была прибавка, а не убыль.

Они разговорились, и время перевалило далеко за полночь. Я заснул прямо за столом, слушая, как она рассказывает брату эти тридцать лет — начиная с самого начала и понемногу добираясь до последних событий.

Кланы всё ещё прибывали. Съезд ещё не начался — только собирался начаться, — но посёлок, в котором я вырос, за неделю перестал быть тем посёлком, который я знал. Слишком много новых лиц. Слишком много незнакомых узоров на одежде. Слишком много говоров разом отовсюду. Кто-то встречал в нашем посёлке знакомых, кто-то — родню.

Даже запахи стали другими. Раньше посёлок пах смолой, рыбой и дымом от печей. Теперь к этому добавились чужие костры, чужая кожа в выделке и чужая еда, приготовленная по-своему.

Я ловил себя на том, что принюхиваюсь на ходу. Будто нос тоже пытается пересчитать, сколько людей прибавилось со вчерашнего дня.

Асгейр под конец недели показал мне список — не свой, общий, тот, что вела Астрид: сколько кланов уже прибыло, сколько ожидается, сколько мест в окрестностях ещё свободно для шатров, если придут все, кого позвали.

— Плотно будет, — сказал он, водя пальцем по табличке.

— Я бы сказал, тесновато.

— Плотнее, чем на любом сборе, который я видел за всю жизнь. — Он посмотрел на меня искоса. — И я не только про людей. Про то, что будет твориться в головах, когда столько разных кланов окажутся под одним небом одновременно.

— Думаешь, будут ссоры?

— Думаю, будет то же, что бывает, когда в одну лодку сажают слишком много гребцов и слишком мало вёсел. — Он свернул табличку и убрал за пояс. — Каждый уверен, что грести должен именно он, а вёсел на всех не хватает. Твоё дело — не грести, твоё дело — построить лодку так, чтобы она хотя бы не перевернулась, пока они там разбираются, кто прав.

Это было ровно то, чем я и занимался последние дни. Только не с лодками.

Скоро придётся говорить. Возможно, мне — и не только мне: о том, что видели дальние кланы, о том, во что верят и не верят те, кто ещё никого не потерял, и о черте, которую я один разглядел на воде.

Но это было впереди.

Пока я вбивал колышки, разворачивал чужие лодки против ветра — и заново узнавал свою мать. Её прошлое и то, что у неё, оказывается, был брат, о котором она ни разу при мне не говорила.

А в прошлом, оказывается, были люди, которых я ни разу не видел, но которые всё это время обо мне знали.

Глава 32. Совет Кланов.

Место для Совета выбирали не мы.

Выбрала горловина — плоский участок берега между двумя грядами камней. Достаточно большой, чтобы вместить всех разом, и закрытый с трёх сторон, чтобы ветер не обрывал слова и их было слышно всем.

Старейшины разметили его за неделю: вбили колья по кругу, отделив место для говорящих от места для слушающих.

Круг вышел большой. Место для слушающих — ещё больше.

Утро выдалось безветренным и белёсым. Небо затянуло ровной пеленой — той, что не обещает ни дождя, ни солнца.

Вода за грядой лежала свинцовая и неподвижная. С моего места была видна почти вся горловина — до дальнего изгиба берега, где, если приглядеться, всё ещё различалась тонкая серая нить у самого горизонта.

Я пришёл рано, вместе со Свенном, и занял место у самого края внешнего кольца — оттуда было видно всё, но никто не толкал в спину и не наступал на ноги.

И, разумеется, начал считать.

В круге стояло сорок с лишним человек — по числу кланов, приславших старших. Снаружи, по моей прикидке, поместилась бы минимум пара тысяч человек.

Я пересчитал колья по кругу и прикинул, сколько человек поместится в первом ряду. Вышло, что старейшины заняли круг ровно наполовину: половина мест пустовала.

Сначала я решил, что кто-то не приехал.

Потом сообразил: круг размечали неделю назад, когда никто не знал, сколько будет гостей. Разметили с запасом — и запас остался пустым, и всякий, кто смотрел на этот круг, видел ровно то, что видел я.

Половину.

Не знаю, заметил ли это кто-нибудь ещё. Но Астрид, когда открывала Совет, стояла так, чтобы пустая половина была у неё за спиной.

— Это когда ещё можно увидеть столько народу разом? — спросил Свенн, оглядывая толпу, растянувшуюся от кольца камней до самой воды.

— На похоронах было,