Погрешность - Э. Шрайбер

Он не нашёлся, что на это ответить, и мы оба замолчали, глядя, как последние опоздавшие протискиваются к местам.

Южный конунг занял свою скамью одним из первых — его люди принесли её заранее и поставили с той стороны круга, откуда было видно сразу и говорящих, и большую часть слушающих. Сел он спокойно, без суеты, с которой рассаживались остальные.

Я снова поймал себя на том, что пытаюсь угадать по нему то, что не угадывается: сколько у него открыто врат. Молва говорила — больше трёх. Точного числа не называл никто, ни свои, ни чужие.

Я подозревал, что это молчание — тоже часть расчёта.

Кассий стоял внутри круга, отдельно от старейшин. Не потому что кто-то мог узнать, а потому что сам выбрал место, откуда его будет видно и слышно со всех сторон.

Тогда, в длинном доме, его слушал один берег, который успел к нему привыкнуть.

Здесь его не знал никто, кроме нас.

Астрид открыла Совет коротко и передала слово Кассию.

Он говорил ровно столько, сколько нужно, и ни словом больше. Про аномалию, про сферу, про то, что заслон не бесконечен и держится на честном слове чужой магии, а не на человеческом расчёте. Про тварей — что они есть, что они ещё вернутся, что «аномалия дышит» не совсем метафора и что угроза будет расползаться дальше. Про школы — что за помощью уже послано, но помощь не приходит по расписанию.

— Сфера держит проход закрытым, но не запертым навсегда, — сказал он в какой-то момент, отвечая на вопрос, которого я не расслышал из задних рядов. — Она не решение. Она отсрочка, купленная не нами и не для нас — просто так вышло, что мы стоим ближе всех к месту, где эту отсрочку используют.

Часть круга слушала так, как слушают человека, который уже доказал, что говорит правду. Но большая часть слушала так, как слушают чужака.

— Откуда нам знать, что это не байка приезжего мага? — спросил кто-то из дальних кланов, мужчина с татуировкой оленя через всё лицо — знак, которого я не узнал, но по расшитому плащу понял: клан богатый, значит, привыкший, что ему не указывают. — Мы живём в трёх днях плавания отсюда. У нас всё спокойно, и никаких тварей мы отродясь не видели.

— Аномалия расползается постепенно и выпускает тварей, — сказал Кассий. — Пока их немного. Может, и не в этом году, но в ближайшие пару лет вода дойдёт и до вас. Хотя твари, я думаю, доберутся куда раньше.

— А может, и не подойдёт. Может, вы просто не так посчитали.

По кругу прошёл смешок — не злой, но и не дружелюбный, тот смешок, каким встречают человека, чьи слова кажутся хитрее, чем нужно для правды.

Внутри у меня поднялось раздражение — острое и совершенно бесполезное здесь, где мой голос ничего не весил.

Кассий не хитрил. Но объяснять это человеку с оленем на лице значило потратить час на то, чего он всё равно не захочет услышать.

Хельга стояла чуть позади нас со Свенном, рядом с Эйвиндом, и я услышал, как она вполголоса сказала дяде:

— Он говорит правду. Стейн и Кассий не из тех людей, кто станет выдумывать что-то подобное ради внимания или какой-то выгоды. Если они сказали, что видели, — значит, видели.

— Я не сомневаюсь, что у вас тут что-то произошло, — так же тихо ответил Эйвинд. — Я сомневаюсь, что человек с татуировкой оленя способен поверить во что-то, чего не видел собственными глазами. Таких переспорить нельзя. Их можно только пережить.

Кассий, кажется, тоже это понимал. Он не стал спорить — просто повторил то же самое другими словами, ровным голосом, без нажима, — и это только подлило масла: некоторые в кругу восприняли спокойствие за неуверенность.

— Сколько именно людей вы потеряли за осень? — спросил ещё один голос, старик с посохом, судя по говору — с одного из самых отдалённых кланов. — Не «пятеро тут, пятеро там». Точное число.

— Двадцать один, — сказал Кассий, не сверяясь ни с какими записями. — Считая нападение у мастерской и всё, что случилось после.

— Двадцать один за целую осень, на посёлок в четыреста дворов. — Старик покачал головой, не грубо, скорее устало. — Мы теряем больше людей за одну суровую зиму — от холода, на охоте или просто из-за неосторожности. Ты просишь нас бросить работу на своих землях, когда на носу зима, — и всё ради числа, которое у нас случается само собой почти ежегодно.

— В ваших словах числа не равны, — сказал Кассий. — Замёрзший человек не тянет за собой ещё десятерых через месяц. Тварь, которую не остановили, — тянет.

— Это ты так говоришь.

— Это я так видел.

В голосе у него впервые прорезалась резкость — и тут же ушла. Как убирают нож раньше, чем кто-то успел разглядеть, что он был вынут.

— Я начинал изучение подобных мест, когда вы ещё под столом ходили. Число, которое вам кажется несущественным, является таковым только по причине счастливых, если их можно так назвать, обстоятельств. Иначе жертв было бы многим больше.

Старик не ответил и спорить не стал. Просто сел обратно, поджав губы.

— Мы уже посылали в школы, — сказал другой голос, женщина из клана, чьих знаков я тоже не знал. — Гонцы ушли ещё в начале осени. Если школы решат, что дело того стоит, придут их люди, разберутся сами. Зачем нам вести своих людей, если решение всё равно не за нами?

— Потому что решение школ придёт нескоро, — сказал южный конунг со своей скамьи, не поднимаясь.

Голос у него был тише, чем ждёшь от человека, привыкшего командовать.

Круг замолчал мгновенно.

— Я торговал со школами тридцать лет, — сказал он. — Знаю, как там всё устроено. Пока соберут совет, пока решат, чья это земля по бумагам, пока разберутся, какая школа отправляет людей, а какая платит, — пройдёт не месяц. Может, не один год.

— И что ты предлагаешь? — спросила Астрид, впервые за весь Совет подавшая голос из своего угла.

—