Погрешность - Э. Шрайбер

и задержала бы. Не более, и врать тебе не буду. — Она сказала это без стыда, тем же тоном, каким сообщала счёт заходов на тренировке. — Хорошо, что они не наши враги. Пока.

Слово «пока» она произнесла так, будто оно было частью счёта, а не оговоркой.

Я прикинул то, о чём думать не хотелось.

Три лодки. Человек тридцать, может, сорок. Против тысячи, которая уже стоит на склоне.

Считать так было незачем — они пришли на съезд, как все, и по общему зову. Но голова считала сама, и я поймал себя на этом раньше, чем успел остановить.

Потом сообразил, что́ именно меня в них зацепило.

Не то, что они опасны. Опасных на этом берегу сейчас хватало.

А то, что они пришли на чужую беду, до которой им нет дела, за недели пути по холодной воде, — и разгружаются так, будто ничего особенного не происходит.

Дядю я не узнал вовсе — узнала мать.

Это было на четвёртый день, ближе к вечеру, когда причал уже не мог принять ни одной лодки без очереди, и я стоял в этой очереди, помогая развернуть чужой борт против ветра. Мать в тот день пришла на берег впервые за всю неделю — обычно она сидела дома или в гостях — и принесла нам с Асгейром хлеба, завёрнутого в тряпицу, — будто повод был именно в этом.

— Тебе не обязательно было идти так далеко ради хлеба, — сказал я, принимая свёрток.

— Захотелось немного подышать. — Она отвела взгляд к воде, туда, где очередная лодка разворачивалась носом к берегу. — Дома от списков уже в глазах рябит.

Я так и не понял, зачем она вышла именно в тот час, пока не увидел, как она застыла на полушаге, глядя куда-то поверх моей головы.

Я обернулся. Ничего особенного не увидел — ещё одна лодка, ещё десяток уставших людей, идущих по сходням.

— Эйвинд, — сказала мать, и голос у неё был не такой, каким она говорила обычно, — тише и выше.

Один из идущих остановился. Немного постоял, вглядываясь. И на лице у него было то же, что и у матери: не узнавание, а то, что бывает за секунду до него — когда человек ещё сомневается, а тело уже двигается.

— Ингрид? — Он бросил мешок прямо на доски причала, не глядя, куда он падает.

Она сперва пошла ему навстречу, всё ускоряя шаг, который перерос в лёгкий бег, а подбегая — прыгнула. Он поймал её и немного покружил.

Потом оба замерли — так, будто боялись, что если разжать руки, кто-то исчезнет.

— Это кто? — спросил Свенн рядом со мной, тоже остановившийся с мешком в руках.

— Не знаю, — сказал я честно. — Кажется, кто-то, о ком я никогда не спрашивал. Или о ком просто никогда не говорили — по крайней мере при мне.

Она отстранилась первой, отёрла лицо тыльной стороной ладони — быстро, будто стыдясь, что вообще позволила себе это на людях, — и повернулась ко мне.

— Стейн, — сказала она. — Это Эйвинд. Мой брат.

Я стоял и пересчитывал заново всё, что знал про собственную семью.

Выходило немного.

Мать родилась не здесь — я это знал всегда, но никогда не задумывался, что у неё может быть брат. Что где-то есть двор, где она была девочкой. Что у этого двора были соседи, которые её помнят. Что она пришла сюда вслед за отцом, оставив всё там, в прошлом, и «всё» было не пустым словом, а людьми.

Я шестнадцать лет прожил рядом с человеком и ни разу не спросил, откуда он.

Про Брина не спрашивал — ладно, Брин чужой. Но мать-то моя, и никогда не было тайной, что она не из этих мест.

Оказалось, «моя» — и то, что ты знаешь человека целиком и полностью, — это две абсолютно разные вещи.

Хотя привык всё разбирать и совать нос куда не просят.

Может, дети об этом и не думают. Гормоны там, например.

Пока доказательство не встанет перед тобой на причале — с мешком, брошенным в кучу навоза, оставленную, судя по всему, одним из тех котов.

— Дядя, — сказал я, пробуя слово на вкус. Слово легло непривычно — как чужой инструмент в руке. Не по размеру, но однажды, может, и подойдёт.

Эйвинд посмотрел на меня долго, с прищуром — так сверяют лицо с памятью тридцатилетней давности. Видимо, всё же нашёл сходство: вдруг улыбнулся, широко и совсем не по возрасту.

— Ты сын Хальвара, — сказал он. И это был не вопрос.

— Да.

— Похож. — Он перевёл взгляд на мать, снова на меня. — На отца больше, чем на неё. Это ей повезло.

Мать фыркнула — коротко, почти против воли, — и я впервые за долгое время услышал, как она смеётся так, будто действительно позволяет себе это, а не просто изображает вежливость.

— Мешок, — сказал я.

— Что мешок?

— Вы его в навоз бросили.

Эйвинд обернулся.

Мешок лежал ровно там, куда он его отпустил, когда пошёл навстречу сестре, — то есть в самой середине кучи, оставленной, судя по всему, одним из тех котов.

Он сказал что-то короткое на чужом языке. Я не понял ни слова, но интонацию узнал бы где угодно.

И пошёл за мешком — быстрым шагом, каким ходят люди, которые уже смирились с тем, что дальше будет неприятно.

— Тридцать лет не был дома, — сказал он, возвращаясь и держа мешок на отлёте. — И первое, что мне тут говорят, — про навоз.

— Второе, — сказала мать. — Первое было «Эйвинд».

— Это ты сказала. А он — про навоз.

Люди Эйвинда — десятка два, судя по числу мешков и упряжек — разбивали лагерь чуть в стороне, там, где Асгейр указал место для союзных домов. Я разглядел среди них знаки клана, которые не смог опознать сразу. Союзники, как и было сказано.

— Ты пришёл с людьми клана Чёрного Плёса, — сказал я.

Узор я узнал не сразу. Вспомнил только, откуда: с карты побережья, что Брин нарисовал в мастерской прямо на стене. Земли на запад от нас, два дня пути по воде.

И вот тут я поймал себя на мысли, от которой стало неуютно.

Два дня пути. Не месяц, не полгода — два дня.

Что в