Погрешность - Э. Шрайбер

И по ощущениям энергия теперь растекалась по телу — к каждой конечности, к каждому волоску, а не просто наполняла, как бочку.

— Ты сейчас улыбаешься, — сказал Кассий.

Я не заметил, что улыбаюсь.

— Голова прошла, — сказал я.

— Знаю.

— Откуда?

— По тому, как ты стоишь. Раньше ты всегда заваливался на правую ногу. Сейчас нет.

Я попробовал вспомнить, когда в последний раз стоял ровно, и не смог. Возможно, никогда с той ночи на площади.

— Третьи, — сказал Кассий. Не спросил. — Поздравляю с новым резервуаром.

— Ты так говоришь, будто это подарок.

— Это и есть подарок. Просто заплачен он был заранее, а не сейчас.

Хельга слушала этот разговор молча, вытирая руки о рубаху.

— Значит, вот что это было, — сказала она наконец.

— Что именно?

— То, что ты последний час дрался со мной, как будто мы наконец на равных. Только не зазнавайся: я не использовала энергию врат вовсе. — Она посмотрела на свою ладонь, потом на меня. — Четыре года я тебя учила, чтобы ты выжил. Не думала, что доучу до того, что придётся начинать всё заново — уже с другой стороны.

— Ты не рада?

Она долго не отвечала. Села на бревно, с которого Кассий только что встал.

— Рада, — сказала она наконец. — Просто ещё не решила, насколько.

— Это не похоже на тебя.

— Раньше мне не приходилось решать, что чувствовать, когда ученик становится не хуже учителя. — Она усмехнулась, коротко и без веселья. — Отец говорил: худшее, что может случиться с бойцом, — это ученик, который превзошёл его слишком рано. Учитель либо гордится, либо завидует, и редко с первого раза понимает, что именно из двух.

— А ты уже понимаешь?

— Спроси меня через неделю.

Она поднялась, отряхнула колени и ушла в дом — не сердито, не резко, просто как человек, которому нужно было побыть отдельно, чтобы додумать мысль до конца.

Дома в тот вечер я ел так, что мать дважды переспросила, не заболел ли я. Я не заболел. Я, кажется, впервые за месяц был по-настоящему голоден, а не просто ел, потому что нужно было есть.

— Второй кусок будешь? — спросила мать, уже держа кусок рыбы наготове, будто знала ответ раньше вопроса.

— Буду.

— В последний раз ты столько ел перед тем, как решил чинить вышки в одиночку.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовал разговор про еду, но спрашивать не стала.

— Ты какой-то другой сегодня, — сказала мать, стоя у очага.

— Голова не болит.

— Я не про голову.

Я не нашёл, что на это ответить, и она, кажется, не ждала ответа — просто сказала это вслух, чтобы оно было сказано.

Свенн узнал на следующий день, и узнал не от меня — от Хельги, которая, судя по всему, не удержалась.

— Значит, теперь ты наконец стал сильнее, — сказал он, оглядывая меня так, будто ожидал увидеть что-то новое снаружи, а не только внутри.

— Не совсем. С нуля, Кассий говорит.

— С нуля — это всё равно лучше, чем без ничего. — Он сел напротив, всё ещё бережно к боку, хоть ребро давно не беспокоило его на глаз. — Я четыре года подглядывал, как Хельга гоняет тебя по двору, и ты ни разу не пожаловался. Даже когда стоило.

— А смысл?

— Смысла не было. Просто непривычно, что теперь у жалоб появится основание.

Он сказал это не в упрёк. Просто наконец произнёс вслух то, что копил.

Астрид я встретил на площади через два дня — она редко выходила так далеко от длинного дома, а тут стояла у колодца, будто ждала кого-то, хотя, зная её, ждала, скорее всего, именно меня.

— Ты выглядишь лучше, — сказала она, оглядывая меня с тем прищуром, каким обычно оглядывала списки смен. — Не так, как в тот раз.

Я не спросил, в какой раз она имеет в виду. Не спросил, потому что помнил сам. Смутно, урывками: тепло от очага сбоку, чей-то голос очень далеко, и Астрид, склонившаяся надо мной.

— Третьи врата, — сказал я.

— Знаю. — Она кивнула, коротко, по-деловому, как кивала всегда, когда факт укладывался в её собственный расчёт без остатка. — Хорошо, что раньше, чем я думала. Плохо, что так поздно.

Что значит «так поздно», она объяснять не стала. А я не стал спрашивать.

На тренировках дальше пошло по-другому.

Не легче — тяжелее, потому что теперь у меня было чем платить за усталость, а значит, Хельга перестала жалеть темп. Но между заходами голова оставалась ясной, а не гудящей, и это меняло больше, чем я думал: усталость от тела — это одно, усталость от того, что мысли идут сквозь муть, — совсем другое.

Она добавила захваты на третий день — то, чего не давала раньше, потому что раньше я всё равно не удержал бы позицию дольше вдоха.

— Уходи, — сказала она, взяв меня за запястье с силой, которую я не ожидал от руки, ещё месяц назад бывшей раздробленной. — Не силой. Углом.

Я ушёл — неправильно, потеряв равновесие на развороте, и упал во второй раз за вечер.

— Снова.

На пятый раз получилось. На десятый — получалось уже не задумываясь.

— Быстро, — сказала она, и в этот раз это не звучало как упрёк за прежнюю медлительность, а как что-то среднее между удивлением и настороженностью.

К вечеру того же дня она добавила ещё один приём — тот, что раньше даже не показывала, объяснив однажды коротко: рано. Захват с земли, когда противник уже сбил тебя с ног и должен был бы просто добить, но почему-то медлит.

— Твари не медлят, — сказал я.

— Люди медлят. Не все твари придут с той стороны воды. — Она не смотрела на меня, завязывая волосы туже. — Слушай внимательно, потому что второй раз не покажу. Показываю сейчас,