Погрешность - Э. Шрайбер

Разница между просьбой и условием чувствуется быстро, когда за спиной у тебя человек, который однажды уже ловил чужой пояс на весу.

Шестую укрепили. К седьмой, той, что заменили целиком ещё осенью, почти ничего чинить не пришлось — только достроить станок.

На этом мы едва не встали: дерево на распорку кончилось, а Асгейр освободится с верфи не раньше чем через два дня — дело было не в пути, а в очереди из тех, кому он тоже нужен.

— Значит, два дня отдыхаем, — сказал Свенн, растягиваясь у костра.

— Два дня доводим до ума то, что уже стоит, — сказал я. — Семь станков на линии, а как следует проверен — ни один. Крепления, натяжение, ход рычага. Заново, на каждом.

— А арбалеты для лодок?

— Не здесь. Это работа мастерской, а не скал. Дома и сделаем.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь?

— Отдыхаю, когда нечего мерить.

Это было почти правдой. Свенн понял её ровно настолько, чтобы не переспрашивать дальше.

— Кассий говорил тебе, сколько до съезда? — спросил он в один из этих дней отдыха, глядя в огонь.

— Нет. Он не знает.

— А ты веришь, что не знает?

Я подумал об этом дольше, чем требовал простой вопрос.

— Верю, — сказал я наконец. — У него достаточно других тайн, чтобы не выдумывать эту.

Свенн хмыкнул — не согласие и не спор, что-то среднее.

Домой мы вернулись на тринадцатый день, к вечеру, с пустой телегой и семью готовыми станками за спиной.

Дома горел огонь.

Мать не спала — теперь это было привычным делом, а не тревогой — и штопала что-то у очага. Хельга сидела рядом, левой рукой держала клубок, чтобы нить не запуталась.

— Ел? — спросила мать.

— Сейчас поем.

— Закончили с линией?

— Закончили. На четвёртой был столб, на третьей — лестница. На остальных подлатали то, что требовало починки, и поставили станки. Семь из семи.

Хельга подняла на меня взгляд — оценивающий, но уже не тот, что раньше: в нём почти всегда угадывалось сомнение, что у меня получится. Теперь не угадывалось.

— Люди пошли за тобой? — спросила она.

— Пошли.

— Не за именем отца?

— Может, отчасти и за именем. Но топор в руках держали сами, и четвёртую вышку я выправил не именем.

Она не улыбнулась — Хельга и раньше улыбалась редко, — но как будто после моих слов сидеть стала посвободнее.

Я доел, поднялся к себе и уснул быстрее, чем за всю осень до этого.

Работа не лечит горе. Но, кажется, это единственное, что позволяет с ним справляться — а мне почти ничего другого и не остаётся: без третьих врат я не могу избавиться от переполняющей меня энергии иначе, чем работой. Наверное, поэтому я и работал иногда даже тогда, когда остальные спали, — и мы закончили быстрее, чем я рассчитывал сначала.

Вечером, укладываясь, я в последний раз за эти тринадцать дней вытащил дощечку с двадцать четвёртым расчётом. Посмотрел. Убрал обратно, ничего не меняя.

Ответ не изменился. Зато линия за эти дни стала другой линией, и это было единственное число, которое я мог предъявить самому себе честно.

Семь вышек. Семь станков. Ещё десять заготовок ждут очереди — их будем ставить теперь на лодки, никуда не выходя из посёлка. И одна тренировка с Кассием, назначенная на завтрашний вечер, — тоже без числа. И это определённость, которой мне хватало.

Глава 29. Опять тренировки?

Первое утро дома я проспал.

Разбудила меня мать и, судя по солнцу за окном, специально дала мне времени выспаться.

Тело ещё помнило работу на линии: плечи ныли, кости ломило, и никуда не хотелось идти — но идти было нужно.

В мастерской ждали десять заготовок.

Я разложил их на верстаке в ряд и долго стоял, просто глядя на всё это добро. Дуги, тетивы, рычаги — то же самое, что на вышках, только меньше и точнее: лодка не прощает лишнего веса на носу так, как это простила бы вышка.

Первый собрал за день. Второй — за полдня, потому что руки уже знали, куда лезть.

К вечеру пальцы были в занозах хуже, чем за все время на линии.

Свенн зашёл под конец дня — ребро ещё побаливало, это было видно по лицу, когда он облокотился о косяк.

— Хельга попросила передать, чтобы ты пришёл сегодня во двор.

— Знаю.

— Она попросила прийти пораньше. — Он помолчал. — Спрашивает, готов ли ты снова к тренировкам.

Я был готов морально, но физически тело ещё ныло — Хельге это объяснять было бесполезно.

Двор меня встретил той же плотно утоптанной землёй, что и раньше.

Сестра стояла посередине, левой рукой разминая правое запястье — привычка, которую я не видел с самого нападения. Значит, рука снова слушается настолько, что можно её разминать перед делом, а не беречь.

Кассий уже сидел у забора. Пришёл, как и обещал.

— Стойку, — сказала она.

Я встал.

— Ниже.

Я опустился ниже.

— Хуже, чем месяц назад.

Это не было правдой, но спорить с ней об этом было так же бессмысленно, как спорить с погодой.

Мы начали с основ рукопашного боя — тех самых, что она в меня вбивала годами: перенос веса, дыхание, положение рук и ног. Тело помнило быстрее, чем я успевал подумать, мышцы помнили всё — наверное, это и называли мышечной памятью.

На третьем заходе она перехватила мой удар и опрокинула меня на землю — без злости и максимально технично.

— Быстрее, чем месяц назад, — сказала она, глядя на меня сверху. — Но по-прежнему медленно.

— Быстрее — это уже что-то.

— Быстрее — это ничего, если тварь быстрее тебя вдвое.

Я поднялся. Она подала руку.

Хельга покосилась на Кассия один раз за весь вечер и продолжила, будто его не было. Только когда мы закончили и я сел отдышаться, он подошёл.

— У неё жёсткая рука, — сказал он.

— Мягче и не нужно.

— Я не говорю, что она не права. — Он сел рядом на бревно. — Я говорю, что таких, как она, мало где найдёшь. Большинство учителей жалеют учеников хотя бы первые полгода.

— Она не жалела меня ни дня.

— Отсюда и толк.