Погрешность - Э. Шрайбер

времени стали тяжелее — не резко, а так, как тяжелеет вода, если долго идти против течения: сначала не замечаешь, потом замечаешь всё сразу.

Хельга держала темп выше моего на полшага, и я перестал успевать за ней без запаса.

— Устал? — спросила она, когда я в третий раз не удержал стойку.

— Да.

— Хорошо, что признался. Плохо, что только на третий раз.

Она не стала сбавлять темп.

Домой в тот вечер я шёл один — Хельга осталась поговорить с Кассием о чём-то, чего мне слышать не полагалось, и по тому, как оба на меня посмотрели, когда я уходил, я понял, что не полагалось совершенно точно.

Мать не спала.

— Ел? — спросила она, привычно.

— Ел на берегу. Асгейр принёс рыбу.

— Как рука у Хельги?

— Болит к вечеру от нагрузки. Говорит, что это хорошо — значит, срастается правильно.

Мать кивнула и больше ни о чём не спросила.

Она и раньше была немногословной, а после гибели отца будто закрылась в себе совсем. Но с Хельгой, кажется, болтала часто. И к соседям в гости стала заходить хоть иногда — отдыхать. Это уже радовало. А то я начинал переживать.

К концу третьей недели десять арбалетов стояли уже на лодках, полностью готовые к использованию, а тренировки шли уже каждый вечер без выходных — Хельга перестала спрашивать, не устал ли я, потому что ответ был один и тот же слишком много раз подряд, чтобы его переспрашивать.

— Съезд на носу, — сказала она однажды, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — После него времени на такое не будет.

— Значит, сейчас и наверстаем.

— Сейчас и наверстаем, — согласилась она, и впервые за все эти дни в её голосе была не только требовательность, но что-то похожее на спешку.

В ту ночь я лёг и, засыпая, попробовал вспомнить, когда в последний раз тренировка заканчивалась без того, чтобы Хельга сказала «хуже, чем нужно».

Не вспомнил.

Значит, мы идём в верном направлении. И это было хорошо — потому что единственное, чего я боялся, — это не успеть к Совету.

А судя по тому, как она гнала темп на этой неделе, она мыслит так же.

Глава 30. Третьи.

Ещё неделю назад Хельга была быстрее меня на полшага.

Я считал каждый удар — свой и её. Без счёта не поспевал: она уходила от моей руки раньше, чем я успевал понять, что бью. Счёт был единственным, что хоть как-то помогало угадать, куда она денется.

Сорок заходов за вечер. Пятьдесят. К концу счёт сбивался, и тело просто падало туда, куда его роняли.

К концу этой недели разрыва не стало.

Началось не с победы. Началось с того, что я перестал уставать раньше, чем она.

— Стойку, — сказала она, и я встал в стойку так, что она не нашлась, к чему придраться.

— Бей.

Я ударил. Она ушла. Я ударил снова, туда, куда она должна была уйти — и она ушла именно туда, но на этот раз я уже был там раньше её ноги.

Она остановилась.

— Ещё раз, — сказала она, и в голосе было что-то, чего я раньше не слышал: не приказ, а проверка.

Второй раз получился так же.

Третий — тем более. На третьем я впервые за месяц заметил, как она чуть смещает вес перед уходом влево — то, что раньше видел только Свенн, годами тренировавшийся с ней бок о бок, а я не видел никогда, потому что не успевал смотреть, а только реагировал.

К пятому она перестала говорить «ещё раз» и просто продолжила спарринг, без остановок и без счёта — и я поймал себя на мысли, что тоже перестал считать где-то между третьим и пятым заходом.

Кассий сидел на своём обычном месте и молчал дольше, чем обычно.

Мы дрались до темноты.

Не потому что она не хотела останавливаться — она хотела, я видел это по её лицу уже через десяток заходов, — а потому что ни разу за вечер не нашлось повода сказать «стоп» первой. Я не давил в полную силу. Я знал это точно — и так же точно знал, что мог бы. И что она это видит и понимает.

— Хватит, — сказала она наконец, опуская руки.

Я остановился.

— Ты не выкладываешься, — сказала она. И это не вопрос.

— Нет.

— Почему?

У меня не было ответа, который звучал бы не как оправдание. Я просто чувствовал: выложиться сейчас не значило бы ничего хорошего и я ещё не готов был это проверять.

— Это не жалость, — сказал я наконец. — Я правда не знаю, сколько там осталось.

— Тогда узнай. Не на мне — потом. Сейчас просто скажи мне честно, что происходит, потому что я тренирую тебя достаточно, чтобы заметить изменения. И не заметить, когда ученик перестал быть таковым, довольно сложно.

Она сказала это без обиды. И без тепла.

Головная боль ушла где-то между четвёртым и пятым заходом.

Я заметил не сразу. А как замечают, что дождь вдруг перестал идти.

Муть в глазах, которая держалась к вечеру уже недели три, тоже пропала. Мир стал резким по краям. Камни на берегу казались уже не серым пятном, а каждый со своей формой и трещинами.

Я уже успел позабыть, когда последний раз видел так чётко.

Я стоял и прислушивался к себе.

Я пропустил сам момент открытия.

Это меня потом мучило больше всего. Я знал наизусть, как это должно быть: вот ты занимаешься каким-то делом и сразу замечаешь изменения — начинаешь чувствовать сам материал, с которым работаешь.

Тут было иначе.

Я просто стал двигаться как будто на автомате. Не в том смысле, что кто-то управлял телом, — просто тело стало совершать действия настолько быстро и точно, что казалось, будто я ещё не подумал, какой приём применить, а тело его уже совершает.

Когда именно, я не понял.

Просто сейчас я обнаружил, что оно уже открыто. Как обнаруживают, что перестала болеть рука: не в тот миг, когда прошло, а через час, случайно.

Тяжесть пропала, как