Погрешность - Э. Шрайбер

Во дворе — только Хельга. Форма, стойка, работа руками и ногами до одури, пока тело не начинало делать правильно само, без команды головы.

На берегу — Хельга и Кассий вместе. Там было тише и холоднее, ветер с воды тянул сквозь одежду, и разговоров выходило больше, чем ударов.

— Почему на берегу, а не во дворе? — спросил я как-то Кассия, растирая замёрзшие пальцы.

— Во дворе ты знаешь каждый камень под ногами. Здесь — нет.

— И что с того?

— Тело, которое думает, что знает почву, останавливает часть внимания. Здесь оно продолжает искать её каждый раз заново.

Хельга хмыкнула — не соглашаясь и не споря, ровно тем звуком, каким она обычно признавала, что довод неглупый.

Днями я занимался арбалетами, а вечерами снова ходил на тренировки.

Первый готовый мы поставили на лодку Асгейра — для проверки.

Вышли на воду ранним тихим утром, я на носу, Асгейр на вёслах, Гуннар следил за привязанной на берегу верёвкой — на всякий случай.

— Бей по камню, — сказал Асгейр, кивая на валун в двадцати саженях от нас.

Я взвёл арбалет, направил на валун и прицелился.

Выстрел.

Лодку качнуло сильнее, чем я рассчитывал — станина держала вес иначе, чем на суше.

Выстрел ушёл в сторону на полтора локтя.

— Ещё раз, — сказал я.

— Заново пересчитывать будешь? — спросил Асгейр.

— Буду. Здесь другая опора — значит, другой запас на снос.

Второй выстрел лёг ближе. Третий попал.

— Вот это — другой разговор, — сказал Асгейр.

В мастерскую в тот день я вернулся с мокрыми по колено штанами и списком поправок для остальных девяти станин — угол упора, высота ложи, натяжение под качку. Свенн, увидев список, присвистнул.

— Ты когда-нибудь остаёшься доволен результатом?

— Было пару раз, ещё при Брине. Но он мне быстро указывал на недоработки, и я всё равно переделывал.

— Значит, будешь переделывать.

— Значит, буду переделывать, — согласился я. — Лучше здесь, на суше, чем там, где переделать не выйдет.

Через несколько дней готовых, с поправками, было четыре. Асгейр приходил проверять крепление на каждом — не потому, что не доверял моей руке, а потому что нос лодки не прощает ошибок, тем более в море, а назад уже не вернёшься и не переделаешь заново.

— На вышках у тебя был запас, — сказал он, простукивая станину. — Здесь запаса нет. Лодка перевернётся раньше, чем ты успеешь понять почему.

— Я это уже учёл. После первой заготовки.

— И что вышло?

— То, что везу тебе на проверку четвёртую, а не первую с теми же ошибками.

Он кивнул, и по глазам было видно, что объяснений ему хватило.

Дни на арбалетах шли размереннее, чем вечера на тренировках.

К концу первой недели арбалетов было готово шесть.

К середине второй — восемь, и Асгейр перестал приходить проверять каждый: два последних он только осмотрел издали и кивнул, не подходя.

— Это доверие или лень? — спросил я.

— Доверие, — сказал он. — Лени у меня отродясь не водилось, только годы, которые всё равно её напоминают.

К девятому готовому я перестал делать поправки после каждого выстрела — станина держала качку сама, без пересчёта, потому что руки уже помнили нужный угол раньше головы. Гуннар помогал с тетивами, Ольгерд — с распорками, и втроём мы укладывались в день на станок, если не мешала погода.

— Последний, — сказал Гуннар, кивая на десятую заготовку, разложенную на верстаке.

— Последний, — согласился я.

Он посмотрел на меня, будто ждал ещё чего-то — какой-то фразы, которой заканчивают такие вещи, — но я не нашёл, что сказать, кроме того, что уже сказал.

Кассий рассказал в тот вечер про Безмолвный город — не подробно, вскользь, будто оговорился, хотя оговариваться он не умел никогда.

— После того, что здесь случится, я пойду дальше на юг, — сказал он, глядя на воду. — Есть край, где в похожие места ходят чаще, чем где-либо ещё. Мне нужно там побывать.

— Зачем?

— Затем же, зачем я здесь. Смотреть на то, что обычно не подпускает к себе никого.

— Это далеко?

— Дальше, чем ты сейчас можешь представить расстояние, — сказал он, и в голосе не было превосходства, только констатация, как обычно у него бывает.

Больше в тот вечер он ничего не добавил, и я сам тогда не настроен был на расспросы.

Разговоры на берегу редко начинались с чего-то важного и почти всегда к нему приходили.

— А мне вот интересно, а у нас на Севере бывают вообще войны? — спросил я однажды вечером.

— Между кланами? — Хельга покачала головой, не поднимая взгляда от перевязи, которую как раз проверяла у меня на запястье. — Я спрашивала об этом отца, когда мне было лет двенадцать. Он сказал, что войн на Севере не помнил даже его отец.

— А кто тогда решает, когда всем собираться, когда воевать? — Я повернулся к Кассию. — Старейшины?

Он посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрел, когда кто-то делал наблюдение правильно.

— Формально — да, — сказал он. — По факту — нет.

— Тогда кто?

— Школы, — сказал Кассий. — Не приказами. Землёй.

Он подобрал с земли камешек, покрутил в пальцах.

— В королевствах или империи каждая большая или малая школа стоит на чьей-то земле. Клан, на чьей земле школа, живёт спокойнее прочих — школа не любит, когда рядом воюют, это портит ей учеников и репутацию. А лучшие ученики со всего Севера идут именно из кланов — не из городов, не из королевств. У вас с детства растят тех, кто потом держит топор всерьёз, а не по праздникам.

Да и на Севере всё немного иначе. У вас не школы стоят на земле кланов, а скорее кланы стоят на земле школ.

— И поэтому нас не трогают.

— И поэтому вас не трогают, — сказал он. — Да и даже если бы было наоборот — как я тебе уже говорил, у вас, пусть и нетренированных, людей с открытыми вратами в разы больше, чем в тех же королевствах. Вас не трогают не из уважения. Из расчёта.

Слово «расчёт» он