Погрешность - Э. Шрайбер

— А тебя школы тоже не трогают? — спросил я.

— Да кому я нужен, — сказал он. — Я вольный исследователь, которого иногда нанимают для разной работы — причём чаще всего те же школы.

— Расскажешь?

— Не сегодня.

Он не сказал этого так, как говорят люди, закрывающие тему. Он сказал это так, как говорят про вещь, которую действительно расскажут — просто не сейчас.

— А если бы школа захотела взять наш берег себе, не спрашивая никого, — спросил я в другой вечер, — она смогла бы это сделать?

— Могла бы. Не сложнее, чем взять горсть песка с пляжа.

— И не берёт почему?

— Затем же, зачем хозяин не срубает дерево, которое каждый год даёт ему яблоки, — сказал Кассий. — Срубить — минутное дело. А растить заново — годы, и не факт, что вырастет такое же.

— Люди для школ — яблоки.

— Вы для школ — урожай, который сам себя растит и сам себя защищает, не прося за это ничего, кроме того, чтобы его не трогали. Лучшей сделки не бывает.

Я долго молчал, вороша это в голове.

— Это неприятная мысль, — сказал я наконец.

— Большинство правдивых мыслей неприятны, — сказал Кассий. — Это одна из причин, почему их избегают.

— А тот южный клан, про который ты упоминал, — спросил я. — Тот, где всё решает один человек. Он тоже чей-то урожай?

— Он тоже, — сказал Кассий. — Но там всё иначе: туда часто идут люди уже после школ, в основном за заработком. Они наёмники, и быт у них сильно отличается от ваших дальних кланов. Хотя и среди ваших кланов есть те, кто обучался в школах, а потом, вернувшись, решил осесть дома.

— Тебе бывает страшно? — спросил я как-то, когда Хельга ушла вперёд по тропе, а мы задержались у воды.

Другой на его месте спросил бы «страшно чего» — потянул бы время, прежде чем ответить. Кассий не потянул.

— Достаточно часто, — сказал он.

— Чего именно?

— Что однажды пойму что-то слишком поздно. Долгая жизнь — не защита от ошибок, это просто больше времени, за которое их можно накопить.

Я не ожидал такого прямого ответа и, кажется, это отразилось на лице, потому что он усмехнулся — одним углом рта, почти незаметно.

— Ты думал, я скажу что-то другое, — сказал он.

— Я думал, ты вообще не ответишь.

— На большинство вопросов я не отвечаю не потому, что боюсь ответить, а потому что ответ никому ещё не помог. Твой — другое дело. Тебе он, может, и поможет.

Никто прежде не объяснял мне так прямо, почему одни мои вопросы получают ответ, а другие — нет. От Асгейра, от Хельги, даже от матери я привык к молчанию как к молчанию — без причины, просто закрытая тема. У Кассия за каждым молчанием стояло решение, и он был единственным, кто вообще считал нужным мне об этом говорить.

Хельга вернулась, и разговор оборвался сам собой — не потому что был секретным, а потому что начинался новый заход, а на заходе она не терпела лишних слов.

— Руки, — сказала она.

Я поднял руки.

Следующий час мы не говорили вовсе.

К середине второй недели что-то стало получаться иначе.

Не быстрее — этого Хельга бы не упустила и не удержалась бы не сказать. Точнее. Удар приходил туда, куда я его вёл, а не туда, куда получалось.

— Стоп, — сказала она однажды, останавливая меня за запястье. — Ещё раз.

Я ударил ещё раз.

— Ещё.

Третий раз она не остановила.

— Ты стал тратить меньше времени на обдумывание следующего удара, — сказала она. — Хорошо это или плохо, ещё не знаю. Но так было не всегда.

Кассий, слышавший это с бревна, ничего не сказал сразу — а после, уже когда мы шли обратно вдоль воды, заговорил сам:

— Она права. Ты меняешься.

— В хорошую сторону?

— Не знаю, — сказал он. — Спрошу иначе: тебе самому кажется, что удар твой, или что он приходит откуда-то, а ты просто не мешаешь?

Я задумался — и не смог ответить сразу, и это само по себе было ответом.

— Вот об этом я и говорю, — сказал Кассий.

Два дня спустя я впервые попал по Хельге по-настоящему.

Не поддалась — она не поддавалась никогда, — а именно попал: она не успела уйти, и удар пришёлся в плечо, то самое, раздробленное.

Она не упала. Отступила на шаг, встряхнула рукой.

— Стоп, — сказал я, роняя руки. — Прости, я не хотел попасть по плечу.

— Бей ещё раз, — сказала она.

— Хельга.

— Бей ещё раз, — повторила она, и в голосе не было ни боли, ни упрёка, только требование. — Если начнёшь беречь меня на площадке, будешь тормозить себя и там, где этого делать не стоит, а стоит поберечь себя.

Я ударил ещё раз. Она ушла от удара — уже без запинки.

— Вот это, — сказала она, — было правильно.

Тем вечером она впервые не сказала «хуже, чем нужно». Я это заметил и ничего не сказал, потому что знал: скажи я вслух — и она найдёт, к чему придраться, лишь бы не позволить этому закрепиться привычкой.

Свенн стал приходить смотреть — не участвовать, ребро ещё не позволяло, а именно смотреть, усевшись на такой же камень, что и Кассий, только с другой стороны двора.

— Ты специально садишься подальше от него? — спросил я как-то, разминая кисти.

— Не специально. Просто у него привычка иногда бормотать себе под нос, а мне это не нравится слушать.

Я оглянулся. Кассий действительно что-то сказал — коротко, вполголоса, глядя в сторону воды, — а через секунду тряхнул головой и снова смотрел на нас, как ни в чём не бывало.

— Он всегда так, — сказал я. — Я спрашивал как-то раз. Он не ответил.

— И ты бросил спрашивать?

— С ним бросаешь спрашивать быстро. Начинаешь понимать, какие вопросы того стоят, а какие нет.

Свенн хмыкнул, но взгляда от Кассия не отвёл ещё какое-то время.

Тренировки к тому