Погрешность - Э. Шрайбер

Он кивнул и взялся за пилу.

Работали до вечера. Руки саднило от смолы и заноз, спину — от наклона, которой я месяц назад ещё не выдержал бы, а теперь не замечал.

Свенн таскал доски уже двумя руками. Ни разу не заикнулся о боли — и ни разу не заговорил обо всём остальном, что случилось между нами за эту осень.

К закату четвёртая вышка стояла со станком. Первым из семи.

Кассий пришёл к нам под вечер — не за делом, просто шёл мимо, что-то считая или говоря сам с собой, затем повернул к нам. Остановился у станка, тронул тетиву пальцем, не глядя на меня — он вообще редко смотрел прямо, поворачивал к собеседнику лицо, а не взгляд, — и сказал:

— Хорошая мысль. У нас такое зовут иначе, но суть та же.

— У вас это тоже вырезают из подручного?

— У нас это куют. Но подручного у вас больше, чем кузнецов, а времени меньше, чем того и другого. Ты проделал хорошую работу.

Он ничего не спросил про Совет — ни про сроки, ни про Бродира и моё решение. Я думаю, он и сам всё просчитал, ведь он далеко не глупый человек, да и по срокам — сколько нужно времени на весть, сборы и решение — понимает лучше всех в посёлке, ведь ему всяко пришлось пройти мимо большинства, чтобы добраться до нас.

— Сколько твари ждут, прежде чем прийти снова? — спросил я вместо всего этого.

— По-разному. Сказать точнее не смогу.

— Негусто с точностью.

— Точность — это то, чего у меня для тебя нет, — сказал он, и в голосе не было извинения, только то ровное признание, к которому я уже начинал привыкать. — Есть только то, что бездна дышит, а тварям всё равно, куда идти. Это не число. Это направление.

Направление у меня уже было. Оно шло вдоль этих семи вышек и заканчивалось там, где я стоял.

В прошлый раз я прошёл всю линию за четыре дня.

Налегке: сумка, сажень, моток бечевы.

Теперь нас десятеро, и мы тащим лес, станки и инструмент. По скалам с грузом выходит вдвое медленнее — шесть дней только на переходы, и это если идти без остановок.

Останавливаться придётся дважды.

Четвёртая — столб. Тут уже полтора дня, как я и думал. Третья — лестница, второй марш. День, не больше. Плюс установка станков.

Остальные пять только осмотреть: первая, вторая и пятая стоят, шестую и седьмую мы делали сами и знаем, что там только нужно поставить станки.

Выходит двенадцать дней. Может, четырнадцать — если погода позволит.

Домой между вышками не сходишь.

От четвёртой до посёлка полтора дня в одну сторону. Сбегать за забытым топором — значит потерять три дня на топор.

Поэтому берём всё сразу и с запасом. Потому телега такая тяжёлая, что на подъёме её толкают вшестером.

Асгейр обещал подойти лодкой, как освободится верфь, — раз в несколько дней, не чаще. У него своя работа, и мы не единственные, кому он нужен.

С этим и легли спать — впервые не дома, а у костра под четвёртой вышкой, там, где двадцать лет стоял Гест.

Мёртвой черты с этого места было не видно — мешал выступ скалы. Я сходил проверить, хоть и знал ответ заранее.

Не видно и отсюда.

— Каждую ночь к воде ходить будешь? — спросил Свенн, не поднимая головы от костра.

— Пока не перестанет быть нужно.

— А потом?

Я не ответил, потому что не знал сам, что перестанет быть нужно раньше — вода или я.

Дальше дни пошли одним куском — и в этом было что-то почти милосердное.

Лестницу на третьей — ту, что подгнила на втором марше, — перебрали за день: доски меняли одну за другой, пока новая не легла так же плотно, как держалась бы вросшая. Первую и вторую тем временем просто снарядили станками — там нечего было чинить, только ставить.

Свенн ворчал, что я вымеряю щепки, которые всё равно унесёт первым же штормом.

Я отвечал, что от щепки, вымеренной неверно, вышка падает не при первом шторме, а при десятом, когда все уже забыли, что она вообще была новой.

Он не спорил дальше. Не потому что соглашался — ребро к тому времени срослось настолько, что таскать доски стало важнее, чем спорить.

Асгейр пришёл лодкой на пятый день. Привёз лес, гвозди, вяленую рыбу — и разговор.

— Гонцов разослали, — сказал он, сгружая доски. — В школы. Двое ушли ещё при нас, ещё столько же уйдут к концу недели.

— Куда именно?

— Туда, где ближе. Дальше пока не решили — не знают, кому доверять весть такого веса.

— А обратно ждать когда?

Он посмотрел на меня так, как смотрел на неровный шов — не с укором, а с тем терпением, с каким объясняют очевидное человеку, который просто не в том месте стоял, чтобы услышать это раньше.

— Когда придут. Никто тебе не скажет число, Стейн. Ни про гонцов, ни про съезд. Астрид не назначает сроков не потому, что не хочет, а потому что назначенный срок — это обещание, а обещать она не будет ничего, чего не может исполнить.

Это было ровно то, что я уже понял сам, и всё равно неприятно было услышать это вслух.

— Тогда я буду делать то, что могу делать.

— Вот это, — Асгейр кивнул на вышку, — по-честному.

Рассказал и остальное, между делом. Старейшины не стали ждать съезда: посёлок готовят к тварям отдельно от похода. Дозоры удвоили. Двери длинных домов на отшибе укрепили новыми засовами — не против тварей, против паники, если рог зазвучит ночью. Детей вечерами гоняли через двор с рогом, пока не начинали бежать к длинному дому не думая, ногами, а не головой.

Всё это шло рядом — вышки, гонцы, дозоры. Три дела разом, ни одно не дожидаясь другого.

Погода повернула к худу на второй неделе. Ветер зашёл с северо-запада, море посерело, а по утрам на камнях стала держаться корка инея — приходилось скалывать, прежде чем ставить ногу.

У шестой вышки Ольгерд поскользнулся на обледенелом уступе. Если бы Гуннар не поймал его за пояс, дело кончилось бы не ушибом, а телом на камнях внизу.

После этого я поставил условием: обвязываться верёвкой при работе