Влад - Дея Нира

Множество мыслей, которые роились в его воспаленном мозгу, точно безумные, закрутились с новой силой.

На лице девушки отразилась глубокая печаль.

– Я лишь надеялась, что вы сможете помочь… Мой брат, мой бедный Адриан убит так злодейски, так предательски… – Она всхлипнула. – Теперь мне так одиноко…

Пристав отпрянул от девушки, словно она была больна чумой, наконец догадавшись:

– Госпожа Кристина? О, какой ужас… Что же вы сразу не сказали? Я бы не посмел… не позволил… Но все же – что это за фокусы?

– Никаких фокусов. Все просто, – проворковала красавица. – Мы немного голодны. А еще решили преподнести вам подарок. Я узнала, что вы, господин Моэску, не верите ни во что, кроме науки. И перед смертью мы решили просветить вас, чтобы вы не погибли, мучаясь от незнания. Это было бы очень жестоко.

Юноша молниеносно соскользнул с потолка, обрушившись на пристава, замершего с открытым ртом. В следующий миг холодная крепкая рука закрыла ему рот, чтобы заглушить испуганный вопль, а в горло, разрывая напряженные от страха мышцы, вцепились острые, безжалостные зубы. Красавица резко оголила руку содрогавшегося пристава и припала к ней с утробным урчанием, жадно глотая горячую кровь.

В то мгновение, когда они повалили и обездвижили Моэску, а жгучая боль пронзила тело, пристав с отчаянием подумал о том, что ждет его самого, когда обнаружат его обескровленный труп, а уставшие и озлобленные крестьяне поймут, что с ним стало.

Глава 29. Последние воспоминания

Профессор Ковач поспешно шел по светлому коридору, заставленному горшками с цветами и апельсиновыми деревьями. На скамеечках вдоль стен расположились некоторые из его подопечных, читая книги. Сегодня снова стояла дождливая, довольно прохладная погода, поэтому в лечебнице царило особое оживление, так как пациенты не могли выйти, чтобы посидеть на террасе или в парке. Профессор гордился тем, чего ему удалось добиться за эти годы. Казалось, он вложил душу в предприятие всей своей жизни, и ему отчаянно хотелось помочь каждой несчастной душе, попавшей сюда. Он не стеснялся напоминать властям о необходимости достойного содержания лечебницы, тогда как о себе – никогда. Профессор вдохновлялся собственными идеалами и принципами, которые считал непоколебимыми, думая о собственном удобстве в последнюю очередь.

Последний год, пожалуй, был самым удивительным в его практике. Столько интереснейших случаев, о которых можно написать огромное количество научных работ! Профессор надеялся, что судьба подарит ему еще много лет жизни, чтобы он успел закончить все свои труды, ведь это могло помочь и его последователям.

Особенно его мысли занимали двое, между которыми не могло быть, да и не было никакой явной связи. Насколько было известно профессору, госпожа Рошу и отец Ботезату никогда не встречались. Но при этом выяснились удивительные подробности, которые раскрыли они сами – случайно или намеренно. Интересно было и то, что Ботезату делился с профессором, пребывая в осознанном состоянии, а вот Елена – напротив. Она совсем не помнила, что открыла профессору во время полусна, и была взволнована тем, что он ей рассказал.

Профессор Ковач перебрал все возможные варианты подобного совпадения: допустим, Елена могла что-то услышать о Ботезату, когда о нем разговаривал медперсонал. Но, с другой стороны, у них не было принято вслух и прилюдно обсуждать других пациентов. Могла ли она заметить какие-то записи, лежавшие у него на столе? Но профессор всегда старался быть предельно осторожным в данном вопросе, оберегая сведения и истории болезней от чужих глаз.

Ботезату последние дни был особенно задумчив. Он целыми днями перебирал свои наброски, эскизы или разглядывал стены, покрытые рисунками от пола до потолка. По его словам, все эти образы внушались ему посредством видений, которые являлись ему многие годы. Ботезату верил, что избран для особой миссии и что, если бы его отпустили, снова вернулся бы на истинный путь, к которому его призвали. Из чего профессор Ковач сделал неутешительный вывод, что Ботезату продолжает пребывать в тисках собственных иллюзий.

Но тогда каким образом эти иллюзии столь странным образом перекликались с видениями Елены? Профессор терялся в догадках.

Он постучал в комнату госпожи Рошу и приоткрыл дверь, заглянув внутрь.

Елена стояла перед окном и не отрывала внимательного, изучающего взгляда от птицы. Той самой черной большой птицы, что уже несколько дней кружила вокруг лечебницы.

Профессор Ковач окликнул ее, но девушка не обернулась. Он осторожно приблизился и заглянул ей в лицо: ее глаза снова были полуприкрыты, точно она находилась в состоянии полусна.

– Вы слышите меня? – позвал он, и Елена медленно кивнула. Птица же не мигая уставилась на него, вызвав странное чувство тревоги. – Присядем? – попросил он, аккуратно беря девушку под локоть.

Она подчинилась. Движения ее были неторопливыми, плавными. Лицо казалось совершенно спокойным, и лишь изредка по нему пробегала какая-то тень.

– Что вы видите сейчас? – спросил профессор как можно дружелюбнее, боясь взволновать ее.

Плотно сомкнутые губы разжались.

– Я вижу прошлое, – произнесла Елена голосом, который будто шел из глубины тела. – Оно беспокоит меня.

– Пожалуйста, поделитесь, – сказал он, доставая из кармана тетрадь и заточенный карандаш, готовясь записывать ее слова. – Вы видите что-то неприятное или огорчающее вас? Это связано с гибелью ваших родителей?

– Нет. Задолго до этого.

– Поясните, пожалуйста. Если я правильно помню, они погибли, когда вам было семь лет.

– Верно. Но были и иные события, которые привели меня туда, где я нахожусь сейчас.

– У вас есть какие-то более ранние воспоминания, связанные с чьей-то болезнью или смертью?

Елена кивнула.

– И кто это был? Из-за кого вы печалитесь?

– Это была я сама.

Карандаш замер в руке профессора, и он поднял непонимающий взгляд на пациентку:

– Простите?

Легкая улыбка коснулась ее губ:

– Долгое время я не знала об этом, но мне начали показывать то, что случилось очень давно. И это пробудило мою память.

Профессор ласково произнес:

– Госпожа Рошу, я все-таки не совсем понимаю вас. Почему вам кажется, что это были вы? Возможно, вы проецируете чужие воспоминания и впечатления на собственный опыт. У вас чуткая и ранимая душа. Она подвержена всякого рода воздействиям. Вы могли, скажем, прочесть какую-нибудь книгу, которая вас чрезвычайно впечатлила, и поверить, что речь идет о вас.

– О, хотела бы я, чтобы это было так, – с горечью усмехнулась Елена. Глаза ее по-прежнему были полуприкрыты.

Профессор тут же сделал себе краткую пометку «Одержимость собственными фантазиями» и продолжил: – Давайте уточним. Речь идет о некоем событии, которое произошло, когда вы были совсем маленьким ребенком? Младенцем, если позволите?

Ее брови удивленно дернулись, но она терпеливо