Удачное вложение - Евгения Высоковская

встречались строения непонятного назначения, нагромождения камней, выставленных особым способом — несколько из них напоминало примитивные дольмены. Это за ними пряталась Оити, когда следила за своей дочкой. В отличие от деревянных изб магической деревни, здесь дома были сплошь каменные, сложенные из грубо обтесанных, но очень тщательно пригнанных булыжников и их обломков. Они представляли собой невысокие одноэтажные полусферы с арочными входами. Двери — кованные из меди или бронзы, деревянные, обшитые по углам или с боков металлическими пластинами — запирались на замысловатые засовы и задвижки. Их украшали непонятного назначения рычажки и шестеренки, отчего мне сразу вспомнился механизм, открывающий портал. От домов тянуло холодом и повсюду пахло каменной пылью. Через несколько минут пути мне стало казаться, что моя кожа вся покрыта этим порошком, что он въелся в слизистую носа, осел на одежде, застрял в волосах. Здесь внезапно поднимался сухой неприятный ветер, вздымающий в воздух эту каменную пыль или гоняющий вдоль дороги цементную крошку, и тут же непредсказуемо наступало затишье. Над деревней висели серые тучи — не двигаясь и не меняясь, словно нарисованные.

Я представила, как Данко, еще не успевший вкусить удовольствия от свежести и крастоы первозданной природы Внутри — ведь я ошибочно считала, что вся Внутрь такая светлая и чудесная — навсегда переберется сюда, в этот каменный могильник, где его неживую кожу покроет слой каменной пыли и ясный взгляд теплых карих глаз запорошит та же серая муть. Какую роль они уготовили ему? Каким непосильным трудом мечтали нагрузить? Или ему предназначено было стать чьим-то невидимым гостем, таким же безропотным слугой, что пробирались тайком в мой дом и наводили порядок?

Даже когда я уже почти добралась до пункта назначения, мне трудно было вообразить, что я сейчас им скажу. Как буду вымаливать у них Данко? Что они попросят у меня? Или тоже, признав бесполезной, прогонят прочь?

Я шла вдоль полукруглых каменных шатров, и редкие поселенцы, встречавшиеся на пути, внимательно и пристально смотрели на меня, оборачивались вслед, но никто не звал, не спрашивал, зачем я явилась. Меня удивило сочетание в их одежде: только кожа и грубый домотканый материал, напоминавший лен, поверх которого у женщин еще были нашиты изумительные кружева ручной работы.

Оити сказала, что начать стоит с хозяина дома, где над дверью была прибита эмблема большой хищной птицы, выкованная из меди. Этот человек был готов хотя бы разговаривать с пришельцами и мог выслушать просьбу. «Его называют Беркут. Он из тех, кто решает», — сказала Оити. Видимо, совет поселения состоял из нескольких членов — тех, кто решал.

Добравшись до дома с птицей, я увидела, что у порога меня уже поджидают. Мой визит не стал неожиданностью для хозяина дома: это было видно по его уверенному взгляду, по позе и манере держаться. Мужчина с недоброй улыбкой шагнул мне навстречу. Одет он был в том же стиле, как все в поселении, но чуть более вычурно: свободные льняные брюки, подпоясанные широкой полоской кожи с медными люверсами, и домотканая рубаха, поверх которой был наброшен кожаный жилет с металлическими заклепками. Темные волосы до плеч были зачесаны назад, открывая благородный высокий лоб. Зеленые глаза смотрели жестко, колко, а ястребиный нос придавал лицу и правда что-то птичье.

— Быстро же ты явилась, — вместо приветствия начал Беркут. — Что, не так-то просто держать кого-то там, где он не должен находиться, да? А если при этом еще знать, как тяжело ему, как больно. Какие мучения он испытывает, пока вы цепляетесь за его существование. Как раздирает его изнутри вашей противоестественной привязкой…

Меня окатило панической волной. Он все знал, и в словах мне послышалась издевка, а может, и угроза.

Это был довольно высокий, поджарый мужчина лет тридцати пяти с резкими, хищными чертами лица, при этом не лишенными притягательности. От него исходила почти ощутимая на расстоянии внутренняя сила. Беркут был хорошо сложен и, очевидно, прекрасно владел своим гибким, крепким телом, не совершая ни единого лишнего движения, словно они были выверены до миллиметра, однако это выглядело естественно. Несмотря на мое воинственное настроение и безмерную жалость к страдающему сейчас Данко, я не могла не оценить мужскую привлекательность Беркута, хоть в ней было при этом нечто отталкивающее, даже отвратительное. Трудно было представить, что красивое может быть одновременно настолько неприятным. Если только это не нечто чужеродное, которое воспринимается совершенно иначе. Хоть и называли этих людей «здешние», по моему мнению, им бы больше подошел эпитет «чужие».

От его ледяного, режущего лезвием взгляда меня окутала уверенность, что здесь нечего ловить, что с этим человеком невозможно договариваться, нет смысла давить на жалость и у меня ничего не выйдет. Но я все же подошла к нему. Бояться мне, насколько я знала, было нечего, пока я не мертвяк.

— Добрый вечер, — запоздало поприветствовала его я, подумав, как странно это прозвучало в таком недобром месте. Мужчина усмехнулся. — Это вы — Беркут?

— Привет, — произнес он и кивнул на эмблему птицы. — Нетрудно догадаться.

— Меня зовут Ульяна. Я из соседней деревни, пришла поговорить про…

— Да известно, за чем ты явилась, — перебил меня Беркут, усмехаясь. — За мертвяка своего просить пришла. За другим к нам и не ходят обычно. Только все просят, просят…

— Я рада, что вам уже все известно, — парировала я, решив ни в коем случае не показывать слабости и страха. — Так вы можете это остановить? Не призывать его? Он, в конце концов, здесь не умирал.

— Да какая разница? Это вовсе не важно. А так даже интереснее, — ответил Беркут, хищно щурясь, и у меня по спине пробежали мурашки. Зябко теперь было не только в поселении — холод поселился у меня внутри, расползаясь где-то в районе желудка. Я посильнее запахнула легкую кофточку, которую так непредусмотрительно набросила перед поездкой.

— Прошу вас, отпустите его. Вы же этим управляете?

— Конечно, управляем.

Он, не торопясь, осмотрел меня с ног до головы развязным, пронизывающим взглядом, и я почувствовала себя раздетой.

— Только зачем нам себя лишать рабочей силы? Ты наверняка знаешь, что мы умеем задействовать даже самые бесполезные на вид создания, — криво усмехнувшись, сказал Беркут, и я с негодованием поняла, что он имеет в виду детей и стариков. — А этот… такой молодой и сильный.

— Но что-то же можно сделать? — не сдавалась я, хотя разговаривать в подобном ключе мне всегда казалось бесполезно. Когда у власть имущего отсутствует желание идти навстречу, на какой-то компромисс, когда полностью уверен в своей безнаказанности и в праве творить что вздумается. Таких ничем не