Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

А вот малышня зачислила Смоленца в свои лучшие друзья вообще без всяких предварительных проверок. Настя с Аней быстро решили, что этот добрый гигант принадлежит им ничуть не меньше, чем Алисе. Через двадцать минут они со своими альбомами и огрызками цветных карандашей бегали уже не только к маме и старшей сестре, а абсолютно безапелляционно тормошили Андрея.

Настя подошла к нему вразвалочку, подбоченившись, и бесцеремонно ткнула прямо под нос разрисованного ярко-фиолетовым карандашом кота. Андрей ничуть не смутился, с глубокой серьёзностью принял из её рук альбом, долго и с видом знатока разглядывал шедевр, а потом веско поднял вверх свой огромный большой палец:

— Серьёзный подход. Высший класс, — пробасил он.

Девчонки, получив такой авторитетный «зачёт» от самого сильного человека за столом, просияли до ушей и унеслись дорисовывать следующую картинку.

Мы с Катей снова переглянулись под столом, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою ладонь. В этом парне, в его нескладной доброте, отсутствии всякого столичного пафоса и естественном умении ладить с детьми было что-то очень чистое, простое и настоящее. Обед подходил к концу, и от первоначальной настороженности не осталось даже тени.

Приехав домой, мы с порога попали под строгий нагоняй Марины Ивановны. Она встретила нас в прихожей, уперев руки в бока, и с ходу высказала всё, что думает о нашей семейной прогулке:

— Где вы шляетесь?! Дети голодные, измотанные, а они по ресторанам ходят!

Она тут же забрала близнецов и властно повела их на кухню кормить «нормальной человеческой едой» — горячей кашей и домашними котлетами. Настя с Аней, даже не думая возражать, покорно поплелись за ней, как шелковые.

Катя направилась в спальню и закрылась в ванной, чтобы принять душ. Проходя мимо, она обернулась, бросила на меня лукавый, подмигивающий взгляд и тихо шепнула, чтобы я сохранил энергию на ночь. Эта реплика мгновенно подняла мне настроение и отозвалась на лице довольной усмешкой.

Я прошёл к себе в кабинет, включил настольную лампу и опустился в кресло. Нужно было ещё раз трезво пересмотреть варианты для покупки американских бумаг и загнать следующий транш лежавших без дела наличных в акции.

Честно говоря, здесь и голову ломать не требовалось — всё было предельно четко и без лишних усложнений.

Если бы я сидел здесь в марте две тысячи девятого без своего знания будущего, я бы, как и весь остальной мир, сидел и трясся от страха, не понимая, где у этого кризиса дно. В моей прошлой жизни всё именно так и происходило. Тогда я осторожничал и играл на понятных гигантах вроде Apple, Amazon и American Express. А про тот же Netflix в две тысячи девятом я толком и не думал — это уже потом, в двадцатых годах двадцать первого века, его знала каждая собака, а тогда он казался лишь скромным сервисом.

Но сейчас передо мной лежала готовая шпаргалка истории. Я знал, что тот же Las Vegas Sands, обвалившийся с девяноста долларов всего до двух баксов за акцию, взлетит выше шестидесяти, давая невероятные двадцать иксов тем, у кого хватит дерзости купить его на самом дне. Netflix, Apple, Starbucks, Micron, Amazon, American Express — все они стояли на пороге колоссального роста.

Две тысячи девятый. Рынок, обрушившийся осенью, уже начал разворачиваться, и я знал месяц, когда он нащупает дно. В этот момент я чувствовал себя персонажем из детской сказки — тем, что ходит по волшебному лесу с бездонным горшочком.

Сколько ни отгребай, а он всё равно полон до краёв. Горшочек, вари. И он варил.

Если начистоту. Ума большого не надо.

Я не просиживал ночей над отчётами, не высчитывал коэффициенты с карандашом у виска, не обладал чутьём Баффета. Тот что выглядело высшим пилотажем, а на деле было тупой, почти стыдной халявой.

Ловить миллиарды, зная наперёд, в какой день рухнет рынок, — всё равно что прийти на ипподром с газетой за следующий месяц. Или играть в покер против людей, у которых карты напечатаны на прозрачном пластике.

Никакого подвига. Никакой драматической борьбы, от которой седеют виски. Чистый чит-код, вложенный в руки самой судьбой.

Вот только есть одна деталь, которую со стороны не видно.

В той, первой жизни я тоже зарабатывал.

Не так много, конечно, — там не было ни чит-кода, ни календаря с датами обвалов. Двадцать пять лет я выгрызал свои деньги работая по четырнадцать часов, ошибаясь, теряя, начиная заново. Я знал биржу изнутри, знал её злую механику, и каждый заработанный доллар был выдран зубами.

Так вот. Та жизнь была в сто раз честнее.

И в сто раз спокойнее.

В той жизни, когда я ошибался, я терял деньги.

В этой, когда я ошибаюсь, я теряю людей.

Там, в Израиле, я мог просадить квартальную прибыль на неудачной ставке. Было обидно, было тошно, я месяц не мог смотреть на терминал. Но вечером я приходил домой, и там сидела жена, и стоял ужин, и дети делали уроки в соседней комнате. Все живы. Все дома. Максимум, что мне грозило, — снова затянуть пояс и пахать без отпуска.

А здесь цена другая.

Здесь в девяносто пятом в мою машину заложили бомбу, а села в неё Лена. И никакие мои деньги, связи и знания не помогли ей ровным счётом ничем.

Здесь я четыре месяца не видел собственных детей, потому что вывез их на другой континент и разговаривал с ними по пятнадцать минут в сутки через хрипящую трубку.

Здесь я прятался от бывшего партнёра в бетонной коробке на восьмом этаже панельного дома. Держал в сейфе три паспорта на разные фамилии и два ствола с забитыми магазинами. Спал вполуха, потому что во дворе слишком долго стоит чужая машина.

и многое другое

Вот что даёт эта халява.

Ты знаешь всё наперёд про рынок — и ничего не знаешь про людей.

Календарь обвалов не подсказывает, когда друг напишет на тебя заявление.Я мог предсказать поведение мировой экономики с точностью до недели.

И ни разу не смог предсказать поведение одного конкретного человека рядом с собой.

Ты видишь горшочек, который варит золото. А в комплекте к горшочку идёт всё остальное: бронированная дверь, охрана у ворот, дети за океаном, портрет над камином и привычка не садиться спиной к входу.

И вот ещё что.

Знание будущего — вещь одноразовая. Оно тает.

В