Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

все это время, наконец-то начинает отпускать. — Теперь быстро завершаем то, ради чего мы здесь, собственно, и начинали. Дренаж. Двухпросветный, с возможностью активной аспирации.

* * *

Центральная Муромская больница. Тайная комната профессора Снегирёва.

Я сел прямо на пыльный деревянный пол, скрестив ноги по-турецки.

Руки сжимали её. Красную кожаную тетрадь.

Профессор Снегирев, судя по всему, что я о нем узнал, был слишком педантичен для случайностей. Каждая, даже самая незначительная деталь в его мире имела свой, скрытый смысл.

Фырк, устроившийся на стопке фолиантов, методично изображал, что грыз грецкий орех, который где-то нашел. Его маленькие проворные лапки крепко делали вид, что удерживали половинку скорлупы, а острые, как иглы, зубки деловито лабызали ядро.

— Ну что, двуногий? — прочавкал он будто с набитым ртом. — Это спасение мира или просто очень дорогая записная книжка? Не тяни бурундука за яйца, открывай уже! У нас времени — раз-два и обчелся!

Вульгарный грызун. Но в своей вульгарности он был абсолютно прав.

Я провел пальцами по гладкой обложке.

Кожа была мягкой, удивительно приятной на ощупь, явно очень качественной выделки. Слишком нежная. Телячья, скорее всего. Или козлиная. В любом случае, очень дорогая работа для начала двадцатого века.

Я сделал глубокий вдох. Запах пыли и старости заполнил легкие, вызвав острое желание чихнуть. Сдержался.

И открыл тетрадь.

Первая страница — пустая. Плотная, желтоватая от времени бумага, на которой отчетливо проступали водяные знаки в виде имперского двуглавого орла.

Императорская бумага, официальная. Значит, Снегирев имел доступ к государственным материалам. Это косвенно подтверждало его историю о каком-то секретном проекте.

Вторая страница. Тоже пустая. Третья. Четвертая.

Что за черт? Неужели это искусная подделка? Муляж, оставленный для отвода глаз?

Или он использовал симпатические, невидимые чернила? Хотя нет, я бы увидел следы.

Даже невидимые чернила меняют структуру бумаги, и со временем эти места стареют по-другому, их можно различить под определенным углом света.

Пятая. Шестая.

— Может, лучше с конца начать? — предложил Фырк, закончив с орехом и теперь тщательно вылизывая свои мохнатые лапки. — Некоторые параноики так делают — пишут задом наперед.

Не глупая идея. Но нет. Снегирев был педантом. Методичным, дотошным ученым. Если он что-то писал, то по порядку. От начала к концу. К тому же дневник был спрятан.

Седьмая страница.

И вот здесь…

* * *

Владимирская областная больница. Операционная номер три.

Остальное было уже делом техники.

Аккуратная установка дренажной системы в опорожненную полость гнойника.

Промывание антисептическим раствором. Послойное ушивание небольшой раны на шее.

— Время окончания операции? — спросил Шаповалов, стягивая окровавленные перчатки.

— Час и тридцать семь минут, — ответила Галина. И добавила тихо, почти шепотом: — Игорь Степанович, я за тридцать пять лет работы в хирургии такого ни разу не видела. Это было… невероятно.

— Это было необходимо, — устало ответил Шаповалов. — Если бы мы пошли по вашему стандартному протоколу, она бы сейчас была уже мертва.

Он посмотрел на Рыбникова. Ординатор стоял бледный, мокрый от пота, но в его глазах горело неподдельное, почти детское восхищение.

— Игорь Степанович, вы… вы только что сделали невозможное.

— Я сделал сегодня то, чему меня научил один молодой, наглый ординатор, — усмехнулся Шаповалов. — Который считает, что слово «невозможно» придумали трусы и бюрократы.

Через полчаса Шаповалов сидел в своем временном, убогом кресле, медленно потягивая коньяк из своей верной фляжки.

После такой операции было можно. Даже нужно.

Женщина была жива. Лежала сейчас в реанимации, стабильная, на аппарате ИВЛ.

Завтра, если не будет непредвиденных осложнений, ее можно будет перевести в обычную палату. А еще через неделю-полторы — выписать домой. К детям. К мужу. К ее нормальной, человеческой жизни.

«А магистр Ерасов… Что ж, магистр Ерасов получил сегодня свой урок. Показательный, унизительный, но, я надеюсь, поучительный урок того, что устаревшие протоколы иногда убивают, а смелая „самодеятельность“ — спасает».

Дверь в ординаторскую тихо, почти беззвучно открылась. На пороге стоял Ерасов собственной персоной. Но это был уже не тот напыщенный, самодовольный петух, который несколько часов назад орал на всю операционную о нарушении правил и субординации.

Сейчас он выглядел… пристыженным? Смущенным?

«Неужели совесть проснулась? Или просто дошло, что он сегодня капитально, на глазах у всей бригады, облажался?»

— Можно? — как-то неуверенно, почти робко спросил Ерасов.

— Входи, — Шаповалов кивнул на единственный свободный стул напротив.

Ерасов вошел, сел на самый краешек стула. Помолчал с минуту, явно подбирая нужные, правильные слова. Потом все-таки заговорил.

— Я… я только что был на экстренном разборе. Смотрел видеозапись вашей операции. Игорь Степанович, когда вена… когда началось это массивное кровотечение… Я бы растерялся. Я вам честно скажу, я бы точно растерялся. Начал бы судорожно готовить стернотомию, и… и, скорее всего, потерял бы пациентку.

Это было не извинение. Но это было признание.

От такого, как Ерасов — напыщенного индюка до мозга костей, для которого собственная непогрешимость была главным символом веры, — это было максимум из возможного.

— А вы… ты… вы сделали просто ювелирную работу. Практически вслепую ушили магистральный сосуд через разрез в три сантиметра. Это… это высший пилотаж.

— Это была необходимость, — Шаповалов достал из ящика стола второй чистый стакан, щедро плеснул туда коньяка. — Когда у тебя выбор между «это невозможно» и «пациент умрет», ты всегда выбираешь «невозможно». И делаешь его возможным.

— Этому вас там, в Муроме, учат?

— Этому нас всех учит один молодой гений. Целитель Разумовский. Слышал о таком?

— Кто же о нем сейчас не слышал, — Ерасов с благодарностью взял стакан. — Легенды уже ходят. Говорят, он видит болезнь насквозь.

— Он видит главное — что жизнь пациента гораздо важнее любых, даже самых правильных, протоколов. И не боится брать на себя ответственность. В отличие от нас, старых пердунов, которые привыкли прикрываться со всех сторон бумажками.

Сказал «нас». Включил себя в число этих самых "старых пердунов'.

«Хотя еще сегодня утром искренне считал себя прогрессивным, современным хирургом. Но на фоне этого мальчишки Разумовского все мы, с нашими званиями, степенями и многолетним опытом, — просто динозавры».

— Иногда, Александр Николаевич, — продолжил Шаповалов, — все эти наши протоколы нужно отправлять к чертовой матери. Особенно когда они мешают нам спасать человеческие жизни.

— Опасная философия.

— Но, как видишь, действенная. Моя пациентка сегодня жива. А по твоему утвержденному протоколу была бы уже мертва.

Они выпили молча. Дорогой коньяк обжег горло,