Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Обтёртые хваты и старые сломы заставили меня ещё раз присмотреться к палкам, но почти сразу молодая самка возле туши подняла кисть и отвлекла внимание совсем на другое.

Движение заняло всего несколько мгновений: пальцы сложились, рука ушла к соседней особи, затем повторила форму чуть ниже. Большая часть жеста могла быть обычной приматной коммуникацией, если бы я не знал его слишком хорошо.

Я показал тот же знак себе на уровне груди, почти не двигая рукой.

Форма совпала настолько точно, что я продолжил следить уже только за её руками. Через несколько секунд другой взрослый использовал ещё один элемент, теперь уже настолько специфический, что списать всё на случайность стало трудно. Значение было упрощено, контекст отличался от того, как пользовались им мы со Счастьем, никакой длинной фразы после него не последовало. Сохранился не язык, а несколько его деталей, встроенных в обычные сигналы группы.

Я забыл на время и про тушу, и про голод.

Когда-то эти движения мог принести сюда я. Они могли пройти через десятки групп вместе с переселявшимися особями, меняясь по дороге. Могла существовать цепочка, в которой моё участие вообще затерялось настолько давно, что восстановить её было невозможно.

Оставалась и ещё одна возможность, от которой я никак не мог отвлечься: когда-то здесь могла жить Счастье. Чужая самка снова показала знакомый жест и полезла к вскрытой части живота, отталкивая молодого локтем. Никакого сообщения для меня в этом не было. Она не знала ни Радость, ни Счастье, ни то, почему один чужой самец вдруг перестал следить за мясом и уставился на её руки.

Ответ находился где-то в тысячах умерших жизней, и получить его было не у кого.

Громкий крик крупного самца вернул меня к более срочной проблеме.

6

Сначала обе группы делали всё, чтобы драка не началась. Наш самый крупный взрослый вышел вперёд, распушил шерсть и ударил палкой по земле; с другой стороны ему ответили криками, резкими приближениями и несколькими ударами по туше. Молодые держались позади, самки с маленькими детьми постепенно смещались к краям, а взрослые то сокращали расстояние, то снова отходили.

Если бы еды вокруг хватало, кто-нибудь отступил бы раньше. Сейчас за спиной у нас оставалось несколько плохих кормовых дней, а перед глазами лежала масса мяса, которую никто не хотел уступать после первого же крика.

Я снял составное копьё с плеча и перевёл его в обе руки. Рядом двое родственников уже держали подаренные мною деревянные копья; третий пришёл с простой палкой, но после короткого взгляда на чужаков выставил её концом вперёд. На той стороне палок было больше, однако ни на одной я не видел ни обожжённого острия, ни каменного рабочего края.

Демонстрация продолжалась ещё несколько минут, пока молодой самец с нашей стороны не рванулся к краю туши за оторванным куском. Чужой встретил его ударом палки по плечу. Молодой закричал, схватил оружие противника, рядом сразу сошлись ещё двое, и расстояние, которое до этого сохраняли обе стороны, исчезло почти мгновенно.

В тесной свалке длинное оружие оказалось неудобнее, чем на открытом месте. Я отступил на шаг, пропустил мимо себя чужого самца и ткнул копьём, когда тот развернулся к родственнику. Каменный край вошёл сбоку между рёбрами глубже, чем я рассчитывал; тело дёрнулось, противник схватился за древко, а я потянул назад.

Копьё не поддалось, и именно в этот момент мне следовало сразу его бросить. Вместо этого руки ещё раз дёрнули древко на себя, автоматически спасая вещь, на которую ушли часы работы, хороший камень, смола и несколько ремонтов. Разум уже успел понять цену задержки, но привычка оказалась быстрее.

Удар пришёл сбоку и чуть сзади. В голове вспыхнула белая боль, земля резко качнулась навстречу, после чего всё исчезло раньше, чем я успел отпустить копьё.

Сознание возвращалось постепенно: сначала появилась тошнота, затем тупая боль по всей стороне головы и только потом ощущение земли под животом. Я попробовал вдохнуть глубже, от этого сразу стало хуже, поэтому некоторое время лежал неподвижно и слушал звуки вокруг.

Совсем рядом продолжали рвать мясо, выше кричали птицы, а между этими звуками иногда раздавалось недовольное ворчание, но общего шума драки уже не было.

Когда изображение перестало двоиться настолько сильно, что можно было различать тела, возле туши оставались только чужаки. Трое моих родственников лежали неподвижно на открытом месте, ещё один дальше шевелился, но вскоре его оттеснили от туши и он медленно пополз к зарослям. Остальные успели уйти, а я, судя по всему, оказался достаточно похож на мёртвого, чтобы никому не захотелось тратить на меня лишние укусы.

Попытка приподняться сразу изменила отношение окружающих. Ближайший взрослый резко повернулся, шерсть на плечах поднялась, из горла вышел короткий предупреждающий звук. Второй перестал есть и сделал несколько шагов в мою сторону с палкой.

Я снова опустился ниже и оставил руки на земле. Копья рядом уже не было; нож сохранился в ножнах, но тянуться к нему сейчас означало бы очень быстро проверить прочность собственного черепа вторым ударом.

Вместо этого я медленно поднял правую кисть и показал один из тех жестов, которые видел у них до драки.

Ближайший самец задержался на месте, а сзади кто-то ответил почти такой же формой, только короче. Я повторил знак, затем добавил второй, не пытаясь строить фразу, которой они всё равно не поняли бы.

Молодая самка возле туши сделала знакомое движение в ответ и сразу вернулась к мясу.

Этот обмен жестами не означал принятия: меня по-прежнему считали чужаком и в любой момент могли снова прогнать. Просто ближайший самец перестал подходить, а палка в его руке опустилась чуть ниже.

Для первого дня достаточно было уже того, что удар палкой не последовал.

7

На следующее утро группа ушла, и я пошёл следом настолько далеко, насколько позволяла голова. Никто меня не ждал: если расстояние сокращалось слишком быстро, кто-нибудь оборачивался и угрожал; если я отставал, никто не возвращался. Приходилось держать их на границе видимости, пользуясь теми же тропами и кормовыми местами, но не претендуя на место внутри.

Первые дни я ел хуже всех. Пока чужаки кормились на хорошем дереве, мне оставались крайние ветви или то, что падало вниз; возле найденной туши я подходил только после того, как взрослые отходили. Один крупный самец с надорванным краем уха особенно старательно напоминал о моём положении: стоило приблизиться к группе во время отдыха, как он поднимался и шёл