Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

копьё мешало при быстром лазании, смола на жаре становилась мягче, а хорошо подготовленное древко иногда ломалось от одного неудачного бокового удара. Я просто давно перестал сравнивать свои вещи с человеческими и оценивал их по единственному полезному критерию: окупают ли они то время, которое приходится на них тратить.

Длинные палки для родни этот экзамен проходили не всегда. Я выбирал прямые древки, счищал лишние выступы, подсушивал древесину и осторожно обжигал конец над огнём, после чего отдавал готовое оружие тем, кто проявлял хотя бы немного интереса. Непосредственную пользу понимали многие: если в кустах трещало что-то крупное, несколько взрослых охотно выставляли палки перед собой; во время ссоры длинный предмет позволял ударить соперника раньше, чем тот доберётся зубами; при переходе через густую траву им можно было проверить землю впереди.

Проблема начиналась после того, как опасность исчезала. Один взрослый самец три дня таскал подаренное копьё и бросил его возле особенно хорошего кормового дерева, потому что обе руки понадобились для еды. Самка с подростком пользовалась своим древком почти половину сезона, затем оставила его возле ночного дерева и утром ушла вместе со всеми. Другой самец однажды потерял палку, через несколько часов увидел у меня новую заготовку и немедленно попытался отнять её, не проявив ни малейшего интереса к тому, сколько работы уже было вложено в древко.

Примерно половина взрослых всё-таки возвращалась к сохранённым древкам достаточно часто, чтобы считать результат полезным. Этого было мало для самостоятельного изготовления оружия, но достаточно, чтобы привычка сохранять удачное древко стала заметной. Несколько миллионов лет назад я мог потратить половину жизни, пытаясь добиться от одной группы того же самого.

С более сложным оружием дела шли хуже. За скрытые между показанными жизнями эпохи я успел снова и снова возвращаться и к копьеметалке, и к простейшим лукам. Принцип работал, что особенно раздражало. Дротик действительно получал дополнительную скорость, согнутая ветвь действительно могла запасать энергию, а приличная стрела действительно летела дальше брошенной рукой палки. Затем начинались подробности: ровное древко требовало времени, хорошая тетива портилась, лёгкий снаряд гулял в полёте, тяжёлый плохо разгонялся, наконечник терялся после промаха, а нынешние плечи и кисти не превращались в человеческие только потому, что я правильно помнил физику.

В одной из прошлых жизней я потратил несколько недель на комплект приличных дротиков, после чего за один неудачный день потерял два наконечника и сломал третий. Обычное копьё на следующий день всё ещё находилось в руке и по-прежнему могло держать зубы хищника дальше от тела. С тех пор я периодически проверял, не изменились ли условия, но не пытался победить арифметику энтузиазмом.

По-настоящему дорогие вещи я делал для себя. Каменный наконечник нынешнего копья несколько раз переживал замену древка; под старой обмоткой оставались следы смолы, которую я нагревал у маленького огня и вдавливал в место соединения. После очередного ремонта я подержал оружие за конец, слегка покачал и убедился, что камень не двигается. Молодой родственник наблюдал рядом и, дождавшись, когда я положу копьё, схватил его обеими руками.

Он ткнул остриём в землю, удовлетворённо заворчал и попытался уйти.

Отбирать собственное оружие у обезьяны, которая совершенно искренне считала найденное ничейным, приходилось мне далеко не впервые. Я перехватил древко ближе к середине, потянул обратно и выдержал короткую перепалку, пока молодой не переключился на сухую ветку. Через минуту он уже бил ею по кусту и был совершенно доволен заменой.

После этого делать составные копья для остальных я не стал: простое древко они хотя бы иногда сохраняли, а сложное оружие пока оставалось моей личной вещью.

3

К горам я начал вести группу не сразу. Несколько сезонов ушло на то, чтобы привычные перемещения постепенно сместились в нужную сторону: сначала к новому участку с водой, затем к зарослям выше по склону, потом вдоль русла, которое выводило к более расчленённой местности. Я не заставлял родню идти туда, где нечего было есть, только потому, что у меня имелась личная цель. Если маршрут требовал слишком долгого перехода через бедный участок, мы обходили его; если вода уходила в другую сторону, приходилось ждать следующего сезона.

Перед самым дальним переходом я несколько дней занимался вещью, которую окружающие сочли особенно интересной. Череп взрослого сородича удалось найти возле старого русла, где тело давно разобрали хищники и падальщики. Я очистил то, что ещё держалось на кости, промыл череп и закрепил его на ремне так, чтобы не приходилось занимать руку. Запах сначала привлекал всех вокруг; затем остатки ткани высохли, интерес исчез, и только мать молодого детёныша ещё некоторое время старалась держаться от меня подальше.

Я не собирался объяснять ей, что таскаю мёртвую голову ради женщины, умершей сотни тысяч лет назад. Даже с полноценным человеческим языком разговор потребовал бы времени.

Высокая местность встретила нас прохладными ночами, короткими крутыми склонами и водой, которая после дождя быстро собиралась в ложбинах. Родня охотно задерживалась там, где кустарник давал плоды и молодые побеги, а мне этого хватало, чтобы обследовать места вокруг. Я уходил от группы лишь настолько, чтобы ещё слышать её крики, проверял сухие ниши под уступами, заглядывал под навесы и возвращался прежде, чем расстояние от родни становилось опасным для одиночного примата.

Первый день не дал ничего. На втором я нашёл глубокую трещину, где сам оставил бы знак не раздумывая, но внутри лежали только старый помёт, сухие листья и мелкие камни, занесённые водой. Третий навес выглядел ещё лучше: широкий козырёк защищал стену от прямого дождя, основание уходило немного вверх, а сбоку находилась ниша, в которую можно было спрятать что-нибудь небольшое. Я провёл там столько времени, что родня начала двигаться дальше без меня и пришлось догонять.

На следующий день я проверял навесы уже быстрее и не задерживался там, где после первого осмотра не находил ничего необычного. Поэтому несколько камней под низким уступом сначала показались обычным осыпавшимся мусором. Нижние почти ушли в наносы, верхний съехал набок, между ними пророс жёсткий кустик. Я прошёл мимо на два шага и только тогда остановился.

Место оказалось знакомым не из-за формы пирамидки и не из-за какого-то особого способа укладки камней. Я помнил этот навес, узкий выход справа и трещину в стене, в которой когда-то застрял плоский камень. Помнил собственные руки другого тела, укладывавшие основание, и раздражение из-за верхнего камня, который дважды соскальзывал, пока я не развернул его более широкой стороной вниз. Память хранила далеко не каждую жизнь одинаково, но этот эпизод сохранился достаточно подробно.

Я присел возле старого знака