Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Я назвал его Рваным и не пытался спорить с системой, которая пока хотя бы позволяла оставаться рядом.

Помогали не столько наши общие жесты, сколько несколько миллионов лет жизни среди приматов. Я не смотрел прямо на напряжённого взрослого дольше необходимого, не лез между матерью и детёнышем, не пытался отбирать еду у того, кто был готов защищать её, и заранее уступал место там, где спор не окупал возможного укуса. Слова здесь ничего бы не добавили.

Жесты давали небольшое преимущество в ситуациях, где обычной сигнализации не хватало. Однажды молодой остановился возле меня на узкой тропе и начал нервно переминаться, не решаясь пройти мимо. Я показал знакомое движение «иди» и сам отступил к краю. Он несколько секунд смотрел, затем проскочил вперёд. Через неделю тот же молодой уже использовал похожий знак, когда хотел, чтобы я убрался от найденного им плода.

По крайней мере, жест оказался достаточно полезным, чтобы его применяли уже против меня.

Через несколько месяцев я впервые проснулся внутри общего ночного скопления, а не на отдельном дереве в стороне. Специально меня туда никто не приглашал: вечером начался сильный дождь, подходящих защищённых мест оказалось мало, я устроился на краю широкой развилки, и несколько молодых постепенно легли рядом. Рваный увидел меня, недовольно фыркнул, но выгонять под ливень не стал.

Утром ничего торжественного не произошло. Меня снова оттолкнули от хорошей пищи, молодая самка попыталась вытащить нож из ножен, а подросток украл кусок сухого волокна. Зато никто не отреагировал на то, что ночь я провёл рядом со всеми: моё присутствие понемногу переставало само по себе требовать угрозы или проверки.

Запах и внешность никуда не исчезли. Встречая меня после короткой разлуки, некоторые взрослые первые мгновения всё ещё напрягались сильнее, чем при появлении знакомого сородича. Молодые, выросшие уже при мне, реагировали спокойнее. Через несколько лет я стал частью маршрутов, кормёжек, тревог и ссор, хотя Рваный иногда по старой памяти напоминал, что граница окончательно не стёрлась.

Такого положения мне было достаточно, потому что полностью своим я не был во множестве жизней, где родился внутри группы; требовать идеальной социальной интеграции после удара палкой по голове было бы неблагодарно.

8

Первое деревянное копьё для новой группы я сделал не потому, что решил начать обучение, а потому, что молодой взрослый самец регулярно таскал одну и ту же длинную палку и умудрился расщепить её конец. Он продолжал пользоваться повреждённым древком, пока трещина не пошла выше, после чего несколько раз пытался отломить испорченную часть зубами.

Я забрал палку, подрезал конец ножом и позже осторожно обжёг его над маленьким огнём. Самец наблюдал за каждым движением с таким напряжением, что дважды пытался выхватить древко раньше времени. На левой стороне морды у него тянулся старый светлый рубец, поэтому в моей внутренней системе имён он быстро стал Рубцом.

Когда копьё вернулось к владельцу, Рубец несколько раз ударил им по земле и ушёл кормиться, не бросив возле огня. То, что он не бросил улучшенную палку возле первого же кормового места, уже выглядело многообещающе.

Следующие недели показали пределы обещания. При первой встрече с чужой группой он размахивал копьём как дубиной, однажды хватился слишком близко к острию и поцарапал ладонь, а при попытке ткнуть молодой куст поставил кисти так широко, что древко почти вывернуло из рук. Я несколько раз показывал более экономное движение: держать конец перед собой, направлять острие и толкать вперёд без большого замаха.

Рубец смотрел внимательно, повторял один или два раза, затем снова возвращался к привычному удару сверху. Торопить его не имело смысла: за предыдущие эпохи я видел родственников, которым требовались годы, чтобы отказаться от движения, уже дающего приемлемый результат.

Постепенно обучение расползлось на другие вещи. Возле огня несколько особей привыкли подкладывать ветви, когда пламя заметно слабело, хотя без меня очаг всё равно быстро погибал после перехода. Двое взрослых начали сохранять хорошие палки между кормёжками. Молодые охотно разбивали твёрдую пищу на знакомых камнях и значительно хуже понимали, зачем выбирать конкретный материал для режущего края. Несколько жестов нашего со Счастьем языка уже использовались в ситуациях, где я вообще не участвовал.

К одному из жестов я начал присматриваться особенно часто. Он изменился настолько, что первое время казался обычным движением этой группы; затем повторяющийся контекст выдал происхождение. Грамматика исчезла, форма упростилась, смысл сузился, однако движение продолжало жить в чужих руках.

Счастье наверняка поспорила бы со мной о том, считать ли это сохранением языка или его окончательным разрушением. Я несколько раз начал формулировать ей ответ жестами и каждый раз останавливался на середине. Спорить с собственной памятью было нечестно: оппонент почему-то всегда выдавал именно тот аргумент, который я ожидал.

Рубец тем временем продолжал носить копьё. После очередного сезона древко треснуло, и я сделал ему новое. Каменный наконечник не дал: составная конструкция требовала слишком много работы и слишком легко превращалась в бесполезный набор деталей после первой поломки. Зато конец нового древка я выбрал твёрже и обжёг внимательнее.

Когда Рубец в следующий раз попытался ударить им меня во время ссоры из-за еды, я перехватил древко сбоку и толкнул его назад. Он оскалился, рванул оружие к себе и отступил, не продолжая конфликт.

Я отметил, что подарок по крайней мере работает.

9

Крупную кошку мы заметили на открытом переходе, где кустарник отходил от воды и несколько сотен шагов приходилось идти почти без деревьев. Зверь появился сбоку, сначала как движение над сухой травой, затем вышел на более чистое место. Передняя часть тела казалась особенно мощной, ноги были длинными, а голова держалась ниже, чем мне нравилось у животного такого размера.

Группа отреагировала быстрее, чем несколькими годами раньше. Самки с маленькими детьми сместились к кустам, взрослые сбились плотнее, несколько палок оказались впереди. Рваный поднял шерсть и начал кричать, другие подхватили, но кошка не ушла. Она остановилась, оценила нас и сделала ещё несколько шагов.

Я держал составное копьё обеими руками, стараясь не выходить вперёд настолько, чтобы самому стать удобной целью. Огню здесь помочь было нечем, ближайшее дерево не приняло бы сразу всю группу, а попытка убежать от крупной кошки по открытому месту могла лишь быстрее превратить одного из нас в удобную цель.

Когда зверь сделал короткий рывок, передняя линия родни рассыпалась на полшага, кто-то ударил палкой по земле, Рваный шарахнулся в сторону, и именно в образовавшийся промежуток полез Рубец.

Он сначала поднял копьё