Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

Такие копья были не только у него. Нескольким взрослым я время от времени подбирал прямые ветви, показывал, как обрабатывать конец и зачем сохранять длинное древко на открытом переходе; некоторые после этого действительно носили копьё дальше одного перехода, хотя пользовались им каждый по-своему. С каменными наконечниками было хуже, потому что для них требовалось подобрать и обработать камень, подготовить соединение, разогреть смолу, правильно наложить обмотку, а потом ещё следить за ремонтом. Без моего постоянного участия родня всю эту последовательность не повторяла. Поэтому составное копьё оставалось только у меня.

Клещ был ещё слишком мал, чтобы справиться с тяжёлой палкой, но всё равно упёрся ногами в землю и тянул до тех пор, пока Тяжёлый не придержал копьё одной рукой. Детёныш попробовал ещё раз, сердито пискнул и тут же оказался у Рваноухой на животе. Самка подтянула сына к себе прежде, чем тот успел проверить чужое оружие зубами, и продолжила кормиться, удерживая его одной рукой.

Почти одновременно с другой стороны группы раздался пронзительный крик Писка. Упрямая нашла под сухими листьями несколько съедобных клубней и не дала младшему детёнышу отнять тот, который уже очищала для себя. Писк кричал так громко, что ближайшие взрослые начали отходить в сторону, однако мать продолжала есть в прежнем темпе. Если Упрямая выбирала еду, место или направление, чужое недовольство редко заставляло её менять решение.

Выше по склону Толкач оттеснял молодого самца от плодов. Его внутреннее имя появилось не из-за особой изобретательности: крупный взрослый предпочитал решать кормовые споры массой тела и обычно начинал с сильного толчка плечом. Молодой попробовал вернуться с другой стороны, получил второй толчок и ушёл искать еду дальше, после чего Толкач спокойно вернулся к плодам.

Над ними по ветвям двигался Крюк, чью руку даже издали выдавал криво сросшийся палец, хотя лазал молодой самец лучше большинства взрослых. Он прошёл по тонкой ветви почти до конца, перенёс часть веса на соседнюю, сорвал плод и без лишних усилий вернулся к стволу. Внизу Косматая сидела с двумя чужими детёнышами. Один перебирал её длинную старую шерсть, второй пытался отнять кусок мякоти изо рта, а она терпеливо отодвигала слишком настойчивые руки и продолжала кормиться.

Так проходила большая часть нынешней жизни. В группе держалось несколько десятков особей, обычно от тридцати до сорока, но весь состав редко находился в одном месте. Часть взрослых уходила к воде, молодые самцы могли несколько часов кормиться отдельно, матери выбирали более удобные участки для детёнышей. За годы я настолько привык к тем, кого видел чаще всего, что узнавал характер ещё до того, как сородич успевал довести привычное действие до конца.

Пальцы закончила новую попытку и протянула ремень мне. Я потянул соединение сначала вдоль, потом поперёк, проверил выступающий конец и вернул ей работу без исправлений. Самка повторила проверку, удовлетворённо оставила ремень возле сумки и сразу потянулась к запасному волокну. Ей нравился не готовый предмет, а сама последовательность действий, и именно поэтому я позволял ей сидеть рядом даже тогда, когда занимался вещами, которые остальные быстро превращали в игрушки.

Сумку пришлось отодвинуть от Клеща, который снова освободился от материнских рук. При движении из боковой складки выпал маленький красный кристалл. Детёныш заметил его одновременно со мной, но я оказался ближе и успел поднять камень прежде, чем он добрался до находки.

Кристалл был немного крупнее ногтя, тёмно-красный в толстой части и более прозрачный по краям, поэтому про себя я называл такие камни рубинами. Я прекрасно понимал, что геммологом никогда не был и по одному цвету минералы не определяют, но другого привычного названия для этих находок у меня не появилось. За несколько сезонов я нашёл здесь с десяток похожих кристаллов в осыпях и разрушавшейся породе и собирал только их. Кварца, необычных галек и блестящих обломков за предыдущие эпохи я натаскался достаточно, чтобы больше не носить всякий красивый камень только из-за его вида.

Красный камень я положил в сумку к остальным, среди запасных волокон, смолы, сухого материала для ремонта креплений и нескольких небольших каменных заготовок. Нож я носил отдельно, чтобы не перебирать всё содержимое, когда требовалось срезать ветвь или очистить древесину. По меркам нынешней родни имущества было много, поэтому я давно перестал носить вещи, которыми почти не пользовался и которые приходилось беречь на каждом переходе.

Когда группа двинулась к следующему кормовому участку, я пошёл вместе со всеми. По земле нынешнее тело передвигалось уверенно: ноги спокойно несли вес, руки оставались свободными для сумки и копья, а после длинного перехода мешали прежде всего усталость и жара. Деревья при этом оставались обычной частью жизни. В кронах находилась еда, там было удобнее отдыхать и ночевать, а от некоторых наземных опасностей проще всего было уходить наверх. Руки, плечи и пальцы позволяли лазать достаточно хорошо, чтобы после долгого перехода по земле без труда подняться по стволу и продолжить движение среди ветвей.

До взрослого состояния я дошёл без событий, которые выделяли бы это детство среди множества других. Я рос рядом с матерью, постепенно всё чаще передвигался самостоятельно, а когда руки окрепли, снова занялся привычной работой и сделал первую сумку нынешнего воплощения. За последние примерно сто тридцать тысяч лет я успел родиться и умереть огромное количество раз. Некоторые жизни длились десятилетиями, другие заканчивались ещё в детстве; большая часть давно смешалась в памяти с тысячами обычных переходов, кормёжек, болезней, драк и новых рождений.

Во всех этих жизнях я продолжал повторять наш со Счастьем язык. Когда точности движений уже хватало для сложных жестов, сначала восстанавливал простые вопросы и ответы, отрицание, имена и основные указания времени. Затем переходил к прошлому и будущему, причинам, сомнениям, прежним жизням и тем значениям, для которых естественных сигналов очередной родни было недостаточно. Некоторые жесты приходилось немного менять под новые кисти и пальцы, но я следил, чтобы изменение формы не уничтожало различие смыслов. Мы создавали этот язык вместе много лет, и позволить ему постепенно исчезнуть из памяти я не хотел.

Иногда отдельные элементы перенимали окружающие: упрощённый жест становился просьбой отойти, предупреждением или указанием на конкретный предмет и мог сохраняться в группе после моей смерти. Полной системой без Счастья больше никто не владел, поэтому я повторял её самому себе, задавал вопросы, отвечал, специально строил фразы с редкими значениями и время от времени обнаруживал, что какой-нибудь